Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)
Нелидов молчал. Долго. Но по лицу его было видно, что он по-прежнему не согласен со мной. Я была уже уверена, что он просто запретит мне ехать в лучших традициях исправника, когда он сказал:
— Я не могу вас переспорить. На каждый мой аргумент вы находите два. Но если вы поступите по-своему, это будет катастрофа, и… Все наши планы, все, что мы обсудили с вами, рухнет. Никакого товарищества. Никакой ярмарки. И соседи вряд ли захотят иметь с вами дело. Потому что люди не любят, когда кто-то бросает вызов обычаям. Даже Северские, хоть оба большие оригиналы и на многое готовы смотреть сквозь пальцы, не смогут и не захотят вас защитить.
— Да кто меня узнает? Я ни разу в жизни не была в Больших Комарах! Я же не… — Чуть не брякнула «селебрити». — … Государыня императрица, чей портрет на каждой монете!
— Глафира Андреевна, как вы с вашим умом можете быть наивней ребенка! Вас видели обе ваши деревни. Стоит кому-то из крестьян встретить вас на рынке, через четверть часа будет знать весь уезд. Я не говорю о людях Северских, у которых вы гостили. О людях Белозерской. Да даже если никто из знакомых не попадется. Вы — дворянка, и в вас узнают дворянку. Все в вас говорит об этом. Ваша белая кожа, ваши руки…
Я невольно бросила взгляд на сломанный ноготь, который я не успела подпилить. Нелидов покачал головой.
— Посмотрите на руки хотя бы Матрены.
В этом он был прав, но не так-то просто оказалось отказаться от идеи, которая выглядела такой перспективной.
— Я могу выкрасить лицо и руки луковой шелухой. Прополоть пару грядок перед отъездом.
— Надеть старые лапти и сарафан, сгорбиться и имитировать крестьянский говор. Но взгляд вас выдаст. Прямой и внимательный взгляд, а не робкий и подобострастный. Стоит вам отвлечься, вы выпрямитесь. Вы будете выглядеть ряженой, Глафира Андреевна, и привлечете еще больше внимания. Скандал неизбежен. Я не способен вас отговорить, не могу вам запретить. Но я не стану вам помогать. — Он глубоко вздохнул. — Можете уволить меня, если хотите.
Теперь пришла моя очередь долго молчать.
— Хорошо, я вас поняла. Тогда давайте подумаем, можем ли мы поступить как-то по-другому?
Нелидов медленно выдохнул.
— Я думал…
— Что я прикажу вам заткнуться и исполнять приказы? Или уволю? Я, конечно, бываю самодура. — Я хмыкнула. — Но не настолько, чтобы не понять: если вы готовы отказаться от перспективы, которую вам посулили, значит, дело серьезное. Маскарад отменяется. Однако проблема остается: веники сами себя не продадут. А еще у меня в планах были ягоды и грибы, когда они пойдут. Итак, если я не могу торговать лично и не могу кого-то нанять, что нам остается, кроме как идти на поклон к соседям? У которых, как вы верно заметили, хватает собственных забот.
Снова повисло молчание. Я не торопила Нелидова, хотя у самой фантазия иссякла полностью.
Наконец, он перестал рисовать на листе бумаги абстрактные фигуры и поднял голову.
— Вы поедете не как торговка. Вы поедете как хозяйка. Как вы и планировали, наносить визиты. Хозяевам лучших гостиниц, при которых есть бани. Владельцу лучшей банной конторы. Аптекарям, которым нужен воск. Держателям трактиров неподалеку от почтовых станций — только упаси вас господь зайти в сам трактир.
— Полагаете, слухи о том, что Кошкин не желает, чтобы со мной торговали, еще не разошлись?
— Разошлись, — подтвердил он. — Поэтому вы сегодня же напишете вашей подруге, княгине Северской, что хотели бы наладить поставки в город, но сталкиваетесь с «некоторыми трудностями». Княгиня — женщина умная, как и ее супруг. О том, что вы пользуетесь их покровительством, уже услышали все. Теперь услышат и об их недовольстве новым положением дел.
— Князь не будет рисковать своими делами ради меня.
— Он и не будет рисковать, — сказал Нелидов. — Он будет защищать вас. Точнее, даже не вас. Существующий порядок. Князь — председатель дворянского собрания. Его обязанность — заботиться о членах этого собрания, особенно о тех, кто оказался в беде. А ваша ситуация — это прямой вызов всему дворянству уезда. Купец пытается диктовать свою волю дворянке, разорить ее, принудить к браку. Если председатель дворянского собрания позволит этому случиться, что решат другие? Что любой богатый мужик может вертеть дворянами, как ему вздумается? Это удар по репутации не только его, но и всего сословия. Защищая вас, он защищает честь мундира. Своего и всех остальных.
— А купцы окажутся между молотом и наковальней.
— Окажутся, — кивнул управляющий. — Именно поэтому вы не будете требовать от них невозможного. Вы будете предлагать купить несколько вязанок свечей для собственных нужд. Вы будете задавать вопросы. Вы, дворянка, хозяйка поместья, скажете владельцу лавки: «Милейший, до меня дошли слухи, будто купец Кошкин запрещает вам покупать воск на моей пасеке. Надеюсь, это лишь досужие сплетни? Ведь вы же — вольный человек и сами решаете, с кем вести дела, не так ли?» Кто-то откажет. Кто-то не посмеет отказать и купит немного, а потом будет ждать…
— Кто кого заборет, — хмыкнула я.
Нелидов улыбнулся.
— Поэтому я не возлагаю все надежды на ваши визиты. На рынке вы тоже выставите свой товар. Как вы и планировали, на крестьянской телеге с крестьянами-торговцами. Пусть на рынке торгует Герасим, а Матрена будет его языком. А я… — Он улыбнулся. — Буду тем, кто я есть. Недавно вернувшимся из Готтинбурга молодым человеком, увлекшимся заморскими теориями. Я буду проводить полевое исследование. Изучать спрос на сельскохозяйственные товары среди крестьян, чтобы потом написать еще один заумный трактат, который никто не станет читать. Это позволит мне быть неподалеку, наблюдать за процессом и вмешаться, если что.
4
Когда повозка, миновав городскую заставу, въехала на мощенную булыжником улицу, я невольно подалась вперед.
Большие Комары не пытались казаться столицей, но и захудалым городишкой не выглядели. Видимо, сказывалось влияние императорского двора, проводившего здесь лето. Мощеные улицы. Кое-где, правда, мостовая оставляла желать лучшего, и было очевидно, что в слякотную пору в этих местах бывает грязно. Ровные ряды домов: когда мы миновали окраину, не осталось ни одного вросшего в землю или покосившегося. Двухэтажные каменные особняки — богатых купцов и зажиточных дворян, как пояснил мне Нелидов — сияли свежей желтой и нежно-голубой краской. Деревянные дома людей попроще были выкрашены в неброские серые и кофейные тона, на которых выделялись белоснежные наличники и резные карнизы. Перед многими домами были разбиты палисадники, и сейчас в них буйно цвели пионы, ирисы и ранние розы.
Мы не стали заезжать на сам рынок. Остановились на краю площади. Чуть дальше виднелись аккуратные навесы, за ними каменные строения, напомнившие мне гостиный двор. Но здесь теснились крестьянские телеги, а кто-то и вовсе торговал с расстеленной на земле холстины.
Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.
Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.
— И почем?
Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:
— По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.
Герасим кивнул ей почти с гордостью.
Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.
— Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.
Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.