Хозяйка старой пасеки 4 (СИ)

— Не могу, барыня. — Видно было, что эти простые слова дались Матрене с трудом.
— Мужика своего, значит, слушаешь, — кивнула женщина. — Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.
Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.
— По четыре отдашь, и по рукам, — обернулась покупательница к Герасиму. — Десяток за сорок змеек — хорошая цена.
Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу — выбирай, мол.
  
Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:
— Венички… кому венички!
— Думаю, они справятся, — сказал Нелидов. — Пойдемте, кликну вам извозчика.
День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.
Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска — не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары — пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость — как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.
— Гут, фройляйн. Ошень гут!
Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.
Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач — выехали затемно, и я успела проголодаться — по медовому прянику для своих домашних и диковинку — сахарный петушок на палочке для Катюшки.
Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» — и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник — монета, подаренная самой императрицей.
Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым — дубовых. И, самое главное — липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.
Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал — в конце концов, я не на пустое место приехала.
Как бы то ни было, я возвращалась на рынок уставшая от тряски по мостовой и разговоров, но довольная. Да, это были не многомиллионные контракты. Все же лиха беда начало.
Веников на телеге почти не осталось. Матрена, разрумянившаяся и веселая, нахваливала барышне товар: «Венички легкие. Усталость как рукой снимают, кровь разгоняют, душу радуют». Я даже остановилась на миг, не сразу узнав в этой бойкой торговке забитую бабу. Герасим встретился со мной взглядом, улыбнулся так гордо, словно это он сам лишь несколько часов назад боялся поднять глаза на людей.
Я улыбнулась им в ответ, взгляд скользнул по толпе… и улыбка приклеилась к лицу, когда неподалеку я увидела Заборовского.
Он снял шляпу и поклонился, широко улыбаясь. Я стиснула зубы. Больше всего мне хотелось просто повернуться к Заборовскому спиной. Однако этикет — так его и разэтак! — требовал, чтобы отказ в приветствии был элегантным и малозаметным для третьих лиц, но абсолютно ясным для адресата. Проигнорировать поклон — все равно что в наше время обложить матом вместо «здравствуйте».
Так что пришлось едва заметно кивнуть и отвести взгляд, выискивая в толпе Нелидова. Где он там со своим «полевым наблюдением»?
Заборовский сузил глаза, поняв намек. Отвернулся, тоже выглядывая кого-то. Подошел к мужчине с медной бляхой на темно-зеленом мундире и начал ему что-то говорить.
Мелькнула и исчезла серебряная монета — а может, мне это померещилось.
Мужчина с бляхой двинулся к моей телеге, и народ расступался перед ним, кланяясь.
Улыбка сползла с лица Матрены, она опустила глаза в пол, затеребила подол сарафана. Герасим посмурнел.
Откуда-то из толпы вынырнул Нелидов, встретившись со мной взглядом, качнул головой.
Я мысленно ругнулась и пошла к телеге.
— Так-так… — протянул мужчина. Взял веник двумя пальцами, покрутил его с таким видом, будто извлек из ямы нужника. — Это что за сор?
Матрена побледнела, глядя в землю.
— Телегу и товар я конфискую. Нечего всяким деревенщинам жителям нашего славного города дрянь продавать.
— Позвольте, что тут происходит? — вмешался Нелидов. — Господин квартальный надзиратель, на каком основании вы собираетесь конфисковать товар у этих крестьян?
— Ваше благородие, я тут за порядок отвечаю. Вы пытаетесь противодействовать законной власти. — Квартальный ухмыльнулся. — Может, эти веники вовсе краденые, а вы, ваше благородие, хотите воров от правосудия уберечь?
— Батюшки, да что ж это делается-то! — всхлипнула Матрена.
Я прибавила шагу. А квартальный, кажется, уже почувствовал запах крови. Или легкой наживы.
— Я гляжу, вы, ваше благородие, больно уж печетесь об этих торговцах. Уж не в доле ли с ними? Али товар этот краденый и есть — ваш?
Нелидов побелел от ярости.
— Да как вы смеете!..
— А то как же, — не унимался смотритель, играя на публику. — Все мы знаем, как оно бывает. Иной барин, что состоянье свое проиграл, не побрезгует и мужицким промыслом поживиться. Вон, поглядите, добрые люди! Дворянин, а за воров вступается! Может, нам его самого к исправнику отвести, для дознания?
Толпа загудела. Кто-то неодобрительно, кто-то — с откровенным злорадством.
— Это мои люди, — ровно и четко произнесла я. Внутри все клокотало от злости, но голос оставался ледяным. Я запомнила урок, невольно преподанный мне мужем Матрены. — Я — Глафира Андреевна Верховская, дворянка. И я даю вам слово…
Квартальный, который поначалу осекся, опомнился.
— Барышня, не ваше это дело с властями спорить. Если у вас какие-то вопросы — идите, жалуйтесь исправнику. Он разберется.
— Кирилл Аркадьевич разберется, не сомневаюсь, — кивнула я. — Он любит гостить в нашем имении. Я обернулась. — Сергей Семенович, вас не затруднит взять извозчика и доехать до управы? Или подождите. Будьте любезны, найдите мне перо и чернила. Я напишу Кириллу Аркадьевичу, чтобы вам не пришлось долго объяснять.
— Как прикажете, Глафира Андреевна.
Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.
— И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.
И тут из толпы раздался звучный голос.
— Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! — Заборовский подошел ближе. — Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… — добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. — Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?
— Эраст Петрович, почему я не удивлена, — пропела я. — Вы, как всегда, судите всех по себе.
Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.
— В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, — продолжала я. — Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.
  
Я указала на Матрену и телегу.
— Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.