Птичьи певцы
Каждый день я возвращался под мост. На том буксирном пути под каменным сводом получилась идеальная резонансная коробка, в которой рождалось свойственное чайкам двухголосие. Оставалось как-то смастерить подобный потолок самому и переизобрести типичную, но иллюзорную дифонию за счет своего тела. Но как?
Однажды во время тренировок я обернулся и увидел тех двух рыбаков, умолявших меня заткнуться в первый день. Они лишились дара речи. В конце концов один из них позвал третьего товарища, приставив ладони ко рту рупором для большей громкости и прокричав:
— Иди сюда-а-а! Ты тока посмотри-и-и-и! Под м’штом завелся мяукальщик, малец!
Если рыбак поверил в чайку и позвал коллег на нее поглядеть, значит, имитация удалась… Так как третий не отвечал, второй снова включил рупор и заорал:
— Тащи сюда свой зад, говорю!
Тут меня осенило: столько лет я свистел, засунув два пальца одной руки в рот, но у меня есть вторая. Если положить одну ладонь на другую, то у меня получится двойная резонансная коробка. Рыбак со своим рупором оказался ключом к желанной дифонии.
Шамбор
По деревне прошел слух, что Джонни примет участие в европейском конкурсе. Оливье подтвердил: двадцать первого июня в замке Шамбор состоится чемпионат по имитированию пения птиц из водно-болотных угодий и он тоже туда записался. После того как Джонни оказался в хвосте рейтинга, и речи быть не может, чтобы столкнуться с его отцом на улице, а уж тем более отправиться к нему с просьбой отвезти меня… Я смогу получить водительские права только через месяц, поэтому мы договорились с Оливье, что он возьмет меня с собой, вопреки возражениям моей мамы, беспокоящейся о моих выпускных экзаменах.
Она хотела запретить мне туда ехать. Я услышал, как она убеждала отца:
— Этот конкурс доставит ему столько беспокойства, а момент не самый подходящий! Кроме того, ответственные люди осознают, что, как только завершатся письменные экзамены, нужно готовиться к устным, на всякий случай!
В последний день письменных экзаменов ровно в двенадцать, едва сдав лист с ответами по истории, я помчался домой, куда за мной должен был заехать Оливье. Я радовался тому, что впереди намечалось одно из прекраснейших состязаний — новый конкурс пения птиц. Вещи собраны.
Два часа — никого. Три часа — никого. Я взволновался. В пять часов я позвонил жене Оливье. У него появились срочные дела, он не сможет поехать. С пяти часов трех минут до восьми вечера я проплакал.
Отец вернулся из аптеки, и я изложил ему ситуацию: речь о чемпионате Европы, я обязан в нем поучаствовать. Джонни уже уехал, а я намеревался отправиться с Оливье. Однако на следующий день в двенадцать у отца начиналась смена в аптеке, и он не мог ее пропустить до понедельника. Я обругал Галена и Гиппократа…
— Разве что мы поедем прямо сейчас… — продолжил отец. — Я высажу тебя и сразу же уеду, чтобы успеть к смене завтра в полдень. А ты вернешься вместе с Джонни.
Я прыгал от радости, хотя перспектива возвращения с Джонни была еще туманной…
Так, без четверти шесть утра, с первыми лучами в день летнего солнцестояния, я оказался в полном одиночестве перед решетчатыми воротами замка Шамбор. Отец немедленно завел мотор, готовясь к обратной миграции, словно короткоклювый гуменник, подхваченный излишне сильным попутным ветром, который промахнулся мимо зимовья и теперь вынужден лететь обратно на север к пункту назначения, сопротивляясь встречным потокам воздуха. Я промерз, в животе урчало от голода, поэтому я принялся шагать вдоль парка. Сделав круг, я увидел двух мужчин. Подойдя ближе, я узнал их: Оливье и какой-то его приятель. Они меня попросту облапошили.
Позже утром я столкнулся с семьей Джонни. Они приехали вместе с художником-натуралистом Рейнальдом Гольдстейном. Тот выставлял свои пейзажи из бухты Соммы, еще не сыскавшие должного признания, поэтому его дела шли скверно.
Началась викторина. Ведущий задавал вопросы и награждал участников, давших три правильных ответа, бутылкой вина с берегов Луары или живой уткой. Назовите три водно-болотных угодья Франции? Ла-Бренн, Камарг и бухта Соммы. А в мире? Дельта Дуная, Джудж в Сенегале и Ваттовое море. Приз — еще одна утка!
Я дарю их Вилли, брату Джонни, а тот относит уток отцу, чье сердце начало смягчаться. К полудню мы собрали целую корзину с четырьмя самками и двумя селезнями. Мы регулярно ставили туда миску с водой, которую пернатые тут же переворачивали. Однако наша коллекция живности ограничилась этими особями: ведущий викторины о водно-болотных угодьях в итоге запретил мне участвовать.
На выставке Рейнальда одна миниатюра привлекла мое внимание. На ней был изображен ручеек где-то в бухте Соммы, который зовется потоком в наших краях. Вокруг — высокая трава и легкая морская дымка. Я не осмеливался подойти поближе. Едва взглянув на пейзаж, я почувствовал запах ила и услышал пение куликов вдали, в тумане…
В десять часов начался наконец первый тур чемпионата.
Мы удивились правилам. Жюри из четырех человек, представляющих каждое из водно-болотных угодий, сидело прямо перед нами. Новшество состояло в том, что конкурсанты с уже присвоенными номерами бросали жребий, чтобы определить, в каком порядке будут соперничать с конкурентами. Соревнование на выбывание: либо ты выигрываешь, либо отправляешься восвояси без второй попытки! Это походило на обязательный этап в миграции аиста: Босфор или Гибралтар, иначе утонешь…
Собралось около тридцати претендентов на победу. Команда телевизионщиков снимала сюжет о семье, в которой оба родителя и трое детей участвовали в соревновании. Идеальная картинка: все светловолосые и белозубые малыши принарядились к случаю, словно в рекламе стирального порошка или шоколада…
Я сосредоточился и ушел в себя. Не смотрел даже в сторону Джонни. Наконец наступила моя очередь. Меня пригласили вытянуть бумажку из шляпы и прочитать имя первого соперника — Оливье. Вся моя злость за обман излилась в пении пеганки и серой цапли, походящей, пожалуй, на велоцираптора… Оливье выбыл так быстро, что, наверное, оказался дома раньше моего отца…
Я боялся дуэли с Джонни, но случай нас уберег. В следующие раунды я по очереди вытягивал имена членов фотогеничной семьи. Один за другим они вылетали… Журналистка, снимавшая о них сюжет, бросала на меня раздраженные взгляды, но я ничего не мог поделать — я должен был продержаться до второго дня конкурса.
В пять часов завершился первый тур. В финале, кроме меня, оказались еще два участника. На следующий день в двенадцать мы соберемся на площади у замка и выступим перед тысячами зрителей.
Я вернулся к миниатюрному пейзажу:
— Почему самая маленькая картина стоит дороже всего?
— Потому что она моя любимая… и я не хочу ее продавать, — ответил Рейнальд.
Две птицы и замок
Все получилось: мы едем в Шамбор. За день мы преодолели четыреста километров — рекорд! Рейнальд ведет размеренную жизнь. Он любит созерцать, ездить по сельской местности со скоростью тридцать километров в час и останавливаться на всех светофорах. Картины, которые он надеется продать на конкурсе, источают сильный запах свежего лака, из-за чего нам приходится ехать с открытыми окнами и делать перерывы каждые полчаса — настолько это невыносимо. Однако, похоже, они с отцом рады пейзажам Луары, Блуа, замков и гигантских домов. Незадолго до прибытия мы остановились на мосту, чтобы размять ноги и поглядеть на плотву в реке. Я думал о мосте в Абвиле и о своей технике имитирования чаек, о которой отец по-прежнему не подозревал.
Вдали где-то на песчаной насыпи кричал травник. Наверное, отстал от товарищей по миграции. Брат тоже его услышал. Недолго думая, я прижал пальцы к губам и машинально накрыл их другой ладонью. Я издал резкий крик с дифонией. Рейнальд подпрыгнул, внезапно ускорился и забегал в разные стороны, вытаращив глаза. Отец подумал, что травник пролетел прямо над его головой, и едва не упал, после чего изумленно взглянул в небо. Оба рефлекторно пригнулись, спрятавшись за каменными перилами, чтобы птица их не заметила… Брат расхохотался. Отец ругнул его и попросил помолчать. Я издал второй крик. Тут взрослые все поняли. Брат заговорщически встал рядом со мной, и ровно в тот момент травник расправил крылья, пролетел над нами и сел на навес фонаря на мосту, широко раскрыв клюв. Поразительная сцена. Птица с песчаной насыпи довольно завопила, и наши крики невозможно было отличить друг от друга. Даже с пятнадцати метров разница оказалась неуловима. Брат побежал к фонарю, воскликнув:
