Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)
Закончив есть, я тщательно перемешал содержимое сахарницы и солонки. Затем аккуратно, чтобы не помять, свернул своё написанное от руки объявление и засунул в нагрудный карман рубашки, откуда оно торчало почти до воротника. Я застегнул куртку, достал из кармана свои капиталы и отложил лишние пятнадцать центов чаевых – в основном из-за подставки. Потом прошёл к другому концу стойки, отдал под равнодушными взглядами копов шестьдесят пять центов официантке и вышел.
Обратный путь – той же дорогой через жилой район – я проделал быстрым шагом. За полквартала до улицы с магазинами и банками я тихо поднялся на крыльцо дома, открыл ящик для молока и извлёк из него четыре пустых бутылки. Ящик я унёс с собой и поспешил дальше.
Банки располагались на другой стороне улицы, в двух кварталах. Движение почти совсем затихло, что для меня и моих намерений было одновременно хорошо и плохо. Мне были ни к чему посторонние взгляды, но в то же время я нуждался в клиентах, которые вряд ли будут ходить косяками по улицам маленького городка в половине двенадцатого ночи.
Я опять изучил фасады обоих банков, и серый каменный монолит «Западного национального» показался мне более совместимым с архитектурной точки зрения с моим ящиком для молока – металлическим кубом серо-стального цвета, с крышкой и толстыми стенками для теплоизоляции. Я поставил ящик под щель ночного депозитария, [17] достал из кармана объявление, развернул и попытался прикрепить к стене или двери здания. Надо было попросить у официантки клейкую ленту.
Потом мне пришло в голову простое решение: я открыл щель ночного депозитария, просунул в него заднюю половину картонки и оставил так, чтобы половина с надписью торчала наружу. Отойдя к краю тротуара, я осмотрел свою работу и решил, что на мою поделку никто не купится.
Но больше у меня ничего не имелось, и в любом случае, не стоило торчать на виду перед своим творением. Оглядевшись по сторонам, я не увидел ни автомобилей, ни пешеходов, и поспешил вдоль по улице. Я прошёл почти квартал, прежде чем задумался: куда мне идти?
Никуда. Без денег я не мог вернуться в закусочную. Становилось всё холоднее, так что шляться по улицам тоже не вариант. Некого было разжалобить своим образом попрошайки. Впереди я заметил открытый бар, но постеснялся зайти, не имея ни гроша за душой.
Поэтому я вернулся в дом Домби. Свет не горел; значит, Боб и Элис уже легли спать. Чтобы отвлечься, я попытался вызвать в воображении какие-нибудь фривольные фантазии: узник, покинувший тюрьму, в постели с женщиной – но у меня ничего не вышло. Я никогда не видел Элис Домби, но я знал её мужа – того первого мужика, заглянувшего в дверь, за которой я раскладывал форму из прачечной – сутулого и худощавого, с бегающими хитрыми глазками. Представить его женатым на королеве красоты как-то не получалось.
Я вошёл через боковую дверь и спустился в коридор, ведущий к туннелю. На потолке горела тусклая двадцатипятиваттная лампочка. Радиатора здесь не было, но немного тепла просачивалось из других помещений дома. Я сел на покрытие из ковролина, прислонился головой к обшитой панелями стене и погрузился в мрачные мысли.
А потом – в сон. Не знаю, как это случилось, но следующее, что я осознал – я лежу на боку, свернувшись калачиком. Видимо, я заснул, но проснулся от холода. Я попытался пошевелиться и ощутил, что всё тело затекло и затвердело, как полотенце в мотеле. Со скрипом, хрустом, стонами и охами я поднялся на ноги, после чего принялся подпрыгивать и махать руками, чтобы согреться.
Господи, как же холодно! Домби, должно быть, из тех бережливых людей, кто убавляет отопление на ночь. Я провёл в тюрьме полтора месяца, но это была худшая ночь в моей жизни – при том, что я находился вне этой проклятой тюрьмы!
Ладно, оставаться здесь было бессмысленно. В спортзале меня ждала тёплая койка, так что лучше отправиться туда. Я неуклюже опустился на колени и вполз в туннель.
Примерно на полпути я вспомнил про ящик для молока и записку, и понял, что придётся вернуться и проверить – поймалась ли хоть какая-то рыбка?
Мне этого совершенно не хотелось. Ящик наверняка пуст – я был уверен в этом – а я слишком замёрз, чтобы предпринимать ещё одну долгую бесплодную прогулку. К тому же меня опять клонило в сон.
Но я должен был проверить, так ведь? Иначе придётся предстать завтра перед Филом, Джо и остальными с пустыми руками… Нет уж, только если у меня не останется вообще никакого выбора. Так что я был вынужден возвратиться.
Вы когда-нибудь пробовали развернуться в бетонной трубе диаметром три фута? Даже не пробуйте. В какой-то момент я застрял так плотно, с головой между колен, а плечами, сжавшимися вместе где-то за спиной, что был убеждён – я не смогу сдвинуться с этого места. Я представил, как Фил завтра пошлёт Билли Глинна устранять засор, даже если придётся разобрать меня на части.
В конце концов мне всё-таки удалось развернуться. Благодаря этим упражнениям я согрелся, размялся и окончательно проснулся. Не считая раскалывающей голову боли и полного отчаяния, я был в неплохой форме, пока полз обратно по туннелю и спешил к банку по тёмным улицам. Часы в окне парикмахерской показывали без двадцати четыре.
В ящике для молока лежала серая холщовая сумка. Я вытаращился на неё, не веря своим глазам, затем настороженно огляделся, ожидая подвоха. Любители розыгрышей всегда настороже – вдруг кто-то захочет отплатить им той же монетой.
Никого не было видно. Все припаркованные неподалёку автомобили казались пустыми. Когда я нерешительно сунул руку в ящик и потрогал сумку, не прозвучал сигнал тревоги, не вспыхнули прожектора. Зато я услышал звон монет.
«Чтоб мне провалиться», – подумал я.
Я вытащил сумку из ящика. На ощупь в ней были не только монеты, но и пачки купюр.
«Чёрт знает что», – подумал я.
Я засунул сумку под куртку, забрал своё объявление из щели ночного депозита, спрятал его в карман и быстро ушёл, оставив ящик для молока как молчаливое свидетельство человеческой доверчивости.
Только что я совершил первое в своей жизни настоящее уголовное преступление. Всем нам знакомы заявления сторонников реформ о том, что тюрьма создаёт больше преступников, чем исправляет – так, чёрт возьми, это оказалось правдой!
11
Эта проклятая сумка никак не желала открываться. Стоя в коридоре Васакапы в подвале дома Домби, я сражался с серой холщовой сумкой, набитой деньгами, и мой недавно обретённый образ матёрого преступника постепенно рассыпался прахом у моих ног. Какой из меня жулик, если я не могу проникнуть в матерчатый мешок!
В свою защиту должен сказать: сумка оказалась дьявольски крепкой. Будучи изготовленной из плотного холста, она закрывалась на молнию, которая в свою очередь была снабжена маленьким блестящим металлическим замком, открывающимся только ключом. Я тискал и тряс эту проклятую штуку, прислушиваясь к звону монет и шуршанию бумаги внутри, пока наконец не заметил кончик гвоздя, торчащий из боковой стены коридора, обшитого панелями ещё при Васакапе. Но я находился с той стороны стены, что не была отделана, и видел заднюю сторону панелей. Что-то крепилось к стене по другую сторону, и гвоздь прошёл насквозь, выступая на целый дюйм в коридор.
Этим гвоздём я буквально растерзал сумку. Я тёр её о кончик гвоздя, пока не проделал дыру, а затем, давил, ковырял и расширял отверстие, делая его достаточно широким, чтобы вытряхнуть содержимое сумки на ковролин.
Сперва посыпались монеты: четвертаки, десятицентовики, пятицентовики, тихо подскакивающие на ковролине, словно резвые рыбки. Затем вывалилась толстая пачка, скреплённая красной резинкой. В ней оказались купюры, полдюжины чеков и депозитный бланк. Чеки были выписаны на «Бар и гриль Тёрка» и, вероятно, сам Тёрк или его помощник позволили себе этим вечером заложить за воротник, иначе не могу объяснить, почему они повелись на мою уловку с ящиком для молока и объявлением. Хотя, как мне вспомнилось, тот парень, о котором я прочитал в газете несколько лет назад, таким же образом облапошил самых разных горожан. Поздняя ночь, уставший бизнесмен спешит домой, его мысли поглощены дневными событиями; он видит объявление и что-то отдалённо похожее на сейф, и не задумываясь бросает туда дневную выручку. Мой предшественник попался лишь потому, что проделывал этот номер слишком часто. Я не собирался повторять его ошибку; это было моим первым уголовным преступлением – и станет последним.