Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

Это всё влияние дурной компании – наши мамы были правы.
Судя по депозитному бланку, мне досталось сто тридцать два доллара купюрами и восемнадцать долларов сорок центов мелочью. Итого: сто пятьдесят долларов и сорок центов.
Да, сэр.
Все деньги я рассовал по карманам, кроме десятицентовика, который Макс Нолан нашёл на ковролине пару недель спустя. Чеки и депозитный бланк вернулись в холщовую сумку, и я снова вышел на холодную улицу, чтобы избавиться от улик.
  
Пройдя около квартала, я нашёл мусорный бак возле чьего-то дома и засунул сумку среди коробок из-под кукурузных хлопьев. Потом, приятно позвякивая монетками и согревшись, несмотря на ночной холод, я направился обратно в тюрьму.
  
12
 
Я выходил наружу оформлять абонентский почтовый ящик, а когда вернулся, меня встретил Джо Маслоки.
– Тебе лучше зайти к начальнику тюрьмы, – сказал он. – Стоун искал тебя.
– Стоун? – Так звали охранника, сопровождающего меня в первый день в тюрьме. – А что стряслось?
Джо пожал плечами.
– Откуда мне знать? Я сказал ему, что ты пошёл разыскивать украденный ящик с бандажами.
– Ладно, – сказал я, покинул спортзал и поспешил через двор к зданию, где размещался кабинет начальника тюрьмы.
Прошло два дня после моей успешной проделки с ящиком для молока. Эти полторы сотни долларов окончательно закрепили меня в рядах «туннельщиков», особенно после того, как я поведал о своей засаде возле банка и нападении с кирпичом на бизнесмена, пришедшего воспользоваться ночным депозитарием. Но я не собирался больше красть деньги – ни с помощью кирпича, ни посредством ящика для молока – потому и завёл абонентский ящик. Я также позвонил маме и попросил её выслать тысячу долларов чеком на имя Гарри Кента, она обещала так и сделать. Я открою счёт, и впредь, когда мои товарищи будут думать, что я отправляюсь «пощипать», я буду возвращаться с деньгами, снятыми с этого счёта.
Сдаётся мне, в предстоящие месяцы жизнь сильно усложнится. Всё так запуталось. Для администрации тюрьмы я оставался обычным заключённым. Для семерых моих сообщников из числа «туннельщиков» – я был участником заговора, включающего воровство и ограбления. Для почтовых служащих, банковских кассиров и других людей снаружи – я скоро стану знакомым местным жителем по имени Гарри Кент.
И только я – если всё пройдёт, как по маслу – буду знать всю правду.
Я не просил об этом, правда. Меня вполне устраивала работа в цехе, изготовляющем номерные знаки. Но колесо покатилось, и я пока не видел способа его остановить.
Приближаясь к кабинету начальника тюрьмы, я вдруг вспомнил его последнее напутствие: «Если будешь вести себя должным образом, то я не увижу тебя в этом кабинете до дня твоего освобождения». До освобождения мне было ещё далеко; я отсидел всего шесть недель. Видимо, я вёл себя не совсем должным образом. Но, если начальник прознал о туннеле, разве он не вызвал бы всех восьмерых «туннельщиков», а не одного меня?
«Что-то пошло не так», – подумал я. Я не знал, что случилось, не был уверен, насколько всё серьёзно, но одно ясно наверняка: что-то пошло не так.
Я встретился с охранником Стоуном, когда он выходил из здания. Он взглянул на меня и сказал:
– А, вот и ты. Начальник Гадмор хочет тебя видеть.
– Мне только что передали, – ответил я.
– Тогда идём.
Я последовал вслед за охранником по коридору со скрипучим полом. Оглянувшись через плечо, Стоун спросил:
– Ну как, нашёл бандажи?
Я сперва не понял, о чём он.
– Бандажи, – повторил Стоун.
Ах да, конечно – Джо Маслоки и его украденные спортивные бандажи. И зачем он придумал такое дурацкое объяснение?
– Да, – сказал я. – Нашёл.
– И где они были?
– У одного из «весёлых ребят», – ответил я.
– Понятно, – кивнул охранник.
Мы дошли до приёмной, где я подождал минут пятнадцать, пока Стоун не вышел из кабинета начальника со словами:
– Заходи, Кунт.
– Кюнт, – поправил я. – С умлаутом.
Стоун отреагировал с безразличным видом:
– Начальник Гадмор хочет тебя видеть.
Я вошёл в кабинет и остановился напротив стола. Начальник Гадмор изучал документы на столе, явив мне свою лысину. Наконец он поднял голову, окинул меня укоризненным взглядом и протянул небольшой клочок бумаги. Я посмотрел на него, и начальник тюрьмы слегка встряхнул бумажку, сказав:
– Ну же, бери.
Я взял. В руках у меня оказался оторванный кусок обычной писчей бумаги, примерно четыре на четыре дюйма. На нём крупными неровными буквами чёрным фломастером было написано: «СПАСИТЕ, МЕНЯ ДЕРЖАТ В ТЮРЯГЕ».
– Итак, Кунт, – сказал начальник тюрьмы, – что ты можешь сказать в своё оправдание?
– Кюнт, – снова поправил я. – С умлаутом.
Гадмор нетерпеливым жестом указал на бумагу у меня в руке.
– По-моему, это написано на вполне понятном английском, – сказал он. За моей спиной, у двери, Стоун переступил с ноги на ногу.
– Да, сэр, – сказал я. Я понятия не имел, что происходит.
– Тебе кажется это смешным, Кунт?
Он проигнорировал умлаут, но я не стал его поправлять. До меня вдруг дошло, в чём дело.
– Сэр, я этого не писал, – сказал я.
– Вот как, не писал? Позволь рассказать тебе кое-что, Кунт. Когда в Олбани открыли посылку с номерными знаками, и девушка из транспортного департамента увидела эту записку, ей стало совсем не до смеха. Знаешь, что она сделала, Кунт?
– Кюнт, сэр, – взмолился я. – С умлаутом.
– Она лишилась чувств!
– Жаль это слышать, сэр, но я…
– Кунт, – произнёс начальник скорее с печалью, чем с гневом, и словно назло мне продолжая коверкать фамилию, – я думал, в прошлый раз, когда ты стоял здесь, мы поняли друг друга.
– О, да, сэр. Я бы не…
– У нас тут не особо ценят чувство юмора, Кунт, – сказал он.
Ох, вот бы оказаться сейчас снаружи. Как же мне хотелось, чтобы кто-нибудь назвал меня мистер Кент.
– Сэр, – твёрдо сказал я. – Я этого не делал.
– Ты занимался упаковкой номерных знаков, – сказал начальник тюрьмы. – Не так ли?
– Да, сэр, но…
– И за тобой тянется хвост из подобных поступков, – сказал Гадмор. – Не так ли?
– Ну, я полагаю… не совсем подобных…
– Насколько мне известно, в этом учреждении ты единственный, кто получает некое извращённое удовольствие от таких шуточек, – заявил начальник.
– Я готов пройти детектор лжи. Я поклянусь на стопке Библий…
– Хватит! – оборвал меня Гадмор, резко хлопнув ладонью по столу и пресекая все мои возражения.
Я замолчал. Миллион слов клокотали у меня в горле, но я не произнёс ни одного из них.
Начальник тюрьмы нахмурился, глядя на меня. Я всё ещё держал листок в руке, но против своей воли; меня раздражала любая связь с этим посланием. С другой стороны, положить записку на стол под пристальным взглядом Гадмора, возможно, будет неправильно с точки зрения психологии.
У меня за спиной Стоун опять переступил с ноги на ногу.
Начальник тюрьмы глубоко вздохнул. Он открыл папку, вероятно, с моим личным делом, и принялся его просматривать.
Моё внимание привлекло движение за окном. Я посмотрел поверх лысины начальника на небольшой садик во дворе тюрьмы и увидел полного пожилого садовника, Энди Батлера, который возился в саду, как и в прошлый раз, когда я стоял в этом кабинете. Сегодня я не заметил, чтобы он мочился на куст, но, пока я следил, как он укладывает мульчу вокруг растений, садовник поднял голову, и наши взгляды встретились. Я немного знал его, нас познакомил мой беззубый сокамерник Питер Корс. Я обрадовался и приободрился, увидев, что садовник узнал меня и коротко кивнул. Сейчас он больше, чем когда-либо ещё, походил на Санта-Клауса без униформы.
  
Я не решился кивнуть в ответ из-за Стоуна позади меня и начальника тюрьмы Гадмора передо мной, но рискнул чуть заметно улыбнуться и дружелюбно приподнять брови. Затем снова опустил взгляд на лысину начальника, как раз в тот момент, когда его палец начал постукивать по моему личному делу.