Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

– Да, сэр, – сказал я. – Понимаю. Спасибо.
– Я делаю исключение для тебя, Кунт, – сказал начальник, снова неправильно произнеся мою фамилию, – потому что ты не попадаешь ни в одну из наших обычных категорий. – Он начал перечислять, загибая пальцы: – Ты не профессиональный преступник. Ты…
– Нет, сэр, – вставил я.
– …не бунтарь. Ты…
– Нет, сэр.
– …не… э-э… – Гадмор казался слегка раздражённым. – Обязательно каждый раз говорить «Нет, сэр»? – заметил он.
  
– Нет, сэр, – ответил я и тут же прикусил нижнюю губу.
Гадмор снова опустил взгляд на моё личное дело, словно читал его вслух.
– На чём я остановился?
– Я не бунтарь, – подсказал я. 
– Верно. – С серьёзным видом кивнув мне, он продолжил загибать пальцы. – Ты не совершил преступление на почве страсти. Ты здесь не из-за наркотиков. Ты не растратчик и не уклонялся от уплаты налогов. К твоему случаю не подходит ни одна из наших стандартных категорий заключённых. В каком-то смысле, ты вообще не настоящий преступник. 
Это было довольно близко к истине. В конце концов, что такого я совершил? Ну, подумаешь – припарковал автомобиль на обочине скоростной магистрали Лонг-Айленда днём в воскресенье в начале мая. Однако этот аргумент уже был отвергнут судом, так что я не стал сейчас к нему возвращаться. Я просто старался выглядеть усердным и послушным, готовым без возражений принять любое решение, к которому начальник тюрьмы Гадмор сочтёт нужным прийти.
– Поэтому я прикрепляю тебя, – сказал он, – к номерным знакам.
Перед моими глазами возникла картина: я, украшенный номерными знаками спереди и сзади. Очевидно, начальник имел в виду что-то другое.
– Сэр?
Он понял, что я не понял.
– Мы здесь занимаемся изготовлением номерных знаков, – пояснил Гадмор.
– А, вот оно что.
– Я назначу тебя, – он снова бросил быстрый взгляд на документы, словно там говорилось, куда именно меня следует назначить, – в упаковочный цех, где знаки раскладывают по конвертам и коробкам.
Уединение в камере, должно быть, хуже, чем я себе представлял, если заключённые рады получить подобную работу.
– Спасибо, сэр, – сказал я.
Ещё один взгляд в моё личное дело.
– Ты получишь право на условно-досрочное освобождение, – сообщил Гадмор, – через двадцать семь месяцев.
– Да, сэр.
– Если ты искренне настроен исправиться…
– О, так и есть, сэр.
– …соблюдай наши правила, – сказал он. – Избегай дурных компаний. Эти два года могут стать самыми полезными в твоей жизни.
– Надеюсь на это, сэр.
Гадмор подозрительно зыркнул на меня. Моё старание, наверное, выглядело чуть более пылким, чем он привык видеть. Однако он не стал заострять на этом внимание, а просто напутствовал:
– Что ж, тогда удачи, Кунт. 
«С умлаутом», – подумал я, но промолчал.
– Если будешь вести себя должным образом, то я не увижу тебя в этом кабинете до дня твоего освобождения.
– Да, сэр.
Гадмор кивнул охраннику:
– Идите, Стоун.
Затем он закрыл папку с моим личным делом и бросил её в наполовину заполненный лоток на краю стола, после чего уставился на столешницу, словно меня уже не было в кабинете.
Тюремные правила требуют, чтобы охранники первыми открывали и придерживали дверь для конвоируемых заключённых. Сделав вид, что я не знаю этого, я быстро, но притворяясь, что замешкался, оказался у двери раньше охранника. Поворачиваясь, я незаметно сплюнул в ладонь жевательную резинку, которую всё это время держал за щекой, и прилепил её к нижней стороне ручки, открывая дверь. Эта марка резинки остаётся влажной и липкой больше получаса после того, как её вынешь изо рта, даже если из неё уже ушёл весь вкус и аромат. 
Я придержал дверь, но Стоун грубоватым жестом велел мне двигаться дальше. Я послушался, зная, что охранник возьмётся за ручку только снаружи, закрывая дверь. Мы вдвоём вышли из кабинета и направились через утоптанный земляной двор тюрьмы к моему новому дому.
  
2
 
Меня зовут Гарольд Альберт Честер Кюнт. Мне тридцать два года, и я не женат, хотя раньше я трижды делал предложение девушкам, с которыми у меня завязывались романтические отношения. Все три отказали; две сделали это смущённо и уклончиво, что в некотором смысле было даже хуже самого отказа. Третья была честна со мной, сказав: «Прости, Гарри, я люблю тебя, но просто не могу представить, как проведу остаток жизни в качестве миссис Кунт». Я поправил её: «Кюнт, с умлаутом». Но это не помогло.
Я не виню своих родителей. Им-то известно, что наша фамилия издавна происходит от немецкого слова Kunst, означающего «искусство». Они, чистокровные арийцы-антифашисты, эмигрировали в эту страну в 1937 – не потому, что воспылали любовью к Америке, а потому, что возненавидели то, во что превратилась Германия.
Насколько было возможно, мои родители старались оставаться немцами с того времени и по сей день, сначала поселившись в Йорквилле – немецком квартале Манхэттена [4] – а позже проживая в немецких районах других городов штата. Отец в конце концов выучился говорить по-английски не хуже любого местного, но моя мама до сих пор больше немка, чем американка. Никто из родителей, похоже, никогда не задумывался о скрытом (ну да, как же) смысле фамилии, которую мы носили.
А я задумался. Шуточки на эту тему начались, когда мне было четыре – может и раньше, не помню – и не прекращались всю мою жизнь. Я бы с радостью сменил фамилию, но как объяснить такой шаг родителям? Я их единственный ребёнок, родившийся довольно поздно, и я просто не мог их так обидеть. «Дождусь, пока они умрут», – говорил я себе, но родители оказались из числа долгожителей; кроме того, подобные мысли ставили меня в положение человека, желающего смерти своим близким, и это только усугубляло ситуацию.
Я довольно рано пришёл к выводу, что моя фамилия – ни что иное, как злая шутка, сыгранная надо мной глумливым Богом. Конечно, отомстить Богу напрямую я никак не мог, но можно что-нибудь устроить Его созданиям – этим любителям насмешек – тут, внизу. И за свою жизнь я как следует оттянулся.
Свою первую проделку я осуществил в восемь лет. Её жертвой стала моя учительница во втором классе – бессердечная женщина с отвратительным характером, которая держала детей в ежовых рукавицах, словно сержант морской пехоты, муштрующий провинившихся новобранцев. Она имела привычку посасывать ластик на кончике карандаша, придумывая наказание для всего класса за мелкий проступок одного ученика. Однажды я выковырял тёмно-серый ластик из обычного карандаша марки «Тикондерога» и заменил его на тёмно-серый сгусток собачьих фекалий, тщательно придав ему соответствующую форму. Мне потребовалось два дня, чтобы улучить момент и подбросить заряженный карандаш ей на стол, но ожидание и затраченные усилия оправдались. Выражение на её лице, когда она наконец сунула карандаш в рот, было настолько феерическим – учительница выглядела, как скомканная фотография самой себя – что весь класс был счастлив до конца учебного года. И это без учёта лягушек, кнопок, подушек-пердушек, протекающих авторучек, лимбургского сыра и дырявых стаканов, что последовали за ластиком. Эта женщина день за днём набрасывалась на учеников, словно пьяница с delirium tremens, [5] но всё было тщетно. Я был неутомим.
И неуловим. Позже я прочёл одно изречение председателя Мао о том, что партизан – это рыба, плавающая в океане народа, но я уже знал это в восемь лет. Учительница в ответ на мои выходки неизменно наказывала весь класс, и я понимал, что некоторые мои одноклассники с радостью выдали бы виновного, будь у них такая возможность. Поэтому я соблюдал строжайшую конспирацию. Кроме того, мои действия не ограничивались авторитетными фигурами; одноклассники также провели бо́льшую часть учебного года «наслаждаясь» патокой, чихательным порошком, липкой жвачкой и взрывающимися лампочками, и были бы не прочь пообщаться с автором всех этих приколов. Но меня ни разу не ловили, хотя однажды я оказался на грани разоблачения, когда трое одноклассников зашли в туалет, где я натягивал полиэтиленовую плёнку на унитазы. Однако я был на редкость сообразительным для восьмилетнего мальчика, не растерялся и сообщил, что только что обнаружил эту плёнку на унитазах и теперь хочу снять её, пока кто-нибудь не стал жертвой неприятного казуса. Меня похвалили за то, что я чудом избежал провала, и я остался вне подозрений.