Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

Итак, во втором классе прочно сформировались основные принципы моей жизни. Я был обречён подвергаться глупым насмешкам из-за своей фамилии, но на это я собирался дать отпор столь же глупыми, но куда более убедительными хохмами. И я буду действовать тихой сапой.
Так и шло год за годом, пока мне не стукнуло тридцать два, и в солнечный воскресный полдень в начале мая я не разложил реалистично раскрашенный женский манекен с раскинутыми в стороны ногами на капоте «Шевроле Импала», припаркованного у скоростной магистрали Лонг-Айленда, к западу от пересечения с Гранд‑Централ‑Паркуэй. [6] Вернувшись спустя сорок пять минут из местного бара, я обнаружил, что одним из последствий моей выходки стало столкновение семнадцати автомобилей, в котором пострадало около двух десятков человек, включая трёх детей, о которых упоминал начальник тюрьмы Гадмор, а также двух членов Конгресса Соединённых Штатов и молодых незамужних леди, что ехали с ними в одной машине.
  
Ни начальник тюрьмы, ни я не коснулись в разговоре этих конгрессменов, но именно они стали решающим фактором. Даже с учётом пострадавших детей я, возможно, отделался бы условным сроком и предупреждением, но благодаря конгрессменам мне впаяли от пяти до пятнадцати в тюряге штата.
  
3
 
Моего первого сокамерника и по совместительству работника, чьё место в цехе по изготовлению номерных знаков мне предстояло занять, звали Питер Корс. Это был плотный старик с одышкой, водянистыми глазами, бледной, как тесто кожей и в целом походивший на картофелину. Когда я впервые его увидел, он был ещё и разозлён.
– Меня зовут Кюнт, – сказал я. – Пишется с умлаутом.
А он в ответ:
– Кто заплатит за мой верхний протез?
– Что? – не понял я.
Корс открыл рот и показал нижний ряд крошечных зубов, таких неестественно фарфорово-белых, что они казались позаимствованными у куклы. Десны верхней челюсти походили на горный хребет после лесного пожара. Постучав по этим деснам пухлым пальцем, он повторил:
– Кто заплатит за это?
– Извините, – сказал я, – не понимаю, о чём вы говорите.
Я уже начал беспокоиться, что меня заперли в одной камере с душевнобольным – тучным бледным стариком, чокнутым, как мартовский заяц. Я выглянул сквозь прутья решётки в коридор, но охранник Стоун, конечно, уже ушёл.
Наконец Корс вынул палец изо рта.
– Мой верхний протез, – произнёс он угасающим тоном. – Кто за него заплатит?
– Честно говоря, понятия не имею, – ответил я. 
Корс принялся расхаживать по тесной камере, ворчливо жалуясь и сердито взмахивая большими мягкими руками. Мало-помалу я узнал его историю.
Он провёл в этой тюрьме 37 лет за какое-то давнее преступление, о котором не распространялся, и теперь его вдруг решили выпустить, прежде чем он успел обзавестись вставными зубами. Тюремный дантист удалил немногие оставшиеся родные зубы Корса, но протез пока изготовил лишь для нижней челюсти. Кто на воле оплатит ему новый верхний протез? Как он будет жить? Чем он будет жевать?
Для него это и правда была проблема. Он не имел номера социального страхования, во всяком случае Корс не помнил о нём, и он никогда не слышал о программе «Медикэр», [7] пока я о ней не упомянул. Сможет ли эта программа покрыть его стоматологические расходы? У Корса не осталось ни близких, ни друзей на воле, ни каких-либо навыков, кроме упаковки номерных знаков. Ему некуда было пойти и нечем заняться. Даже имей он полный набор зубов – перспективы были весьма безрадостными.
Корс настаивал, что его выгоняют на волю только из-за того, что тюрьма переполнена. Но я полагал, что с ним произошла чудовищная ошибка в проявлении человечности. Уверен, какого-то чинушу искренне радовала мысль, что он «спас» Питера Корса от забвения в тюрьме, выпустив его в мир свободы без надежды, без будущего, без семьи и без протеза верхней челюсти.
Я посочувствовал ему. Предложил написать письмо с жалобой от его имени своему конгрессмену – не мог же я написать от своего, потому что один из конгрессменов, попавших по моей вине в аварию, и был моим – но Корс отказался. Он принадлежал к тому последнему поколению американцев, которые скорее умрут, чем унизятся до жалоб властям. Он твёрдо решил сохранить своё беззубое достоинство до конца. Бо́льшую часть времени он ворчал и бормотал угрозы, что так или иначе вернётся сюда, но это были пустые слова. Ну что мог натворить человек в его возрасте и с его здоровьем?
Мы провели вместе всего неделю, но успели стать хорошими друзьями. Корс чувствовал облегчение, когда рядом был кто-то, выслушивающий его ворчание, кто не смеялся над ним и не игнорировал его. Ещё ему нравилось играть роль бывалого заключённого и просвещать новичка насчёт местных порядков.
За долгие годы заключения Корс выработал простые ритуалы уборки и хранения вещей в камере, чтобы облегчить себе жизнь, и я перенял их. На прогулке в тюремном дворе он познакомил меня с некоторыми из других пожилых заключённых, в том числе с садовником, за которым я наблюдал из окна в кабинете начальника тюрьмы Гадмора. Его звали Батлер, Энди Батлер. При ближайшем рассмотрении у него оказалась густая шевелюра тонких седых волос, нос картошкой и простая очаровательная улыбка. Я ничуть не удивился, узнав, что Батлер традиционно играет Санта-Клауса во время тюремного рождественского представления.
Корс также предупредил меня, от кого из заключённых лучше держаться подальше. Здесь существовали три группы крутых парней, которых мне следовало избегать, а ещё некие «весёлые ребята». Эти последние не доставляли никому проблем во дворе, но они объявили душевую своей личной территорией по понедельникам и четвергам.
– Ни в коем случае не ходи в душ в понедельник и четверг, – сказал мне Корс, закатывая при этом глаза.
На работе Корс тоже стал моим Вергилием. [8] Мне предстояло занять его должность, и в течение недели, что была для Корса последней, а для меня – первой, он показывал мне, как тут всё устроено. 
Работа была несложной и в каком-то смысле приносящей удовлетворение. Я сидел за деревянным столом; слева от меня лежала стопка узких бумажных конвертов, а справа – стопка свежеокрашенных номерных знаков. Передо мной помещался резиновый штамп, вроде тех, что используют в супермаркетах для ценников, и штемпельная подушечка. Я брал два верхних знака из стопки и, убедившись, что на них был нанесён один и тот же номер и что краска не размазалась, вкладывал их в конверт. Потом настраивал резиновый штамп на ту же последовательность букв и цифр, что на номерных знаках, прикладывал его к штемпельной подушечке, затем к конверту и перебрасывал конверт со знаками на дальний край стола. Там жилистый татуированный мужик по имени Джо Уилер сверял номер со своей накладной и складывал конверты со знаками в картонную коробку, которую позже отправляли в Департамент транспортных средств в Олбани.
Эта неделя, проведённая с Питером Корсом, вызывала немного странные чувства. Он проработал здесь тридцать семь лет; тюрьма выжала из него все соки, высосала жизнь – он походил на больного раком, замороженного на пороге смерти в надежде на излечение в будущем – и вот он уходил. А я пришёл занять его место – его камеру и его работу, и перенять его отношения со старыми приятелями. Я с нетерпением ожидал, как начну новую жизнь в тюрьме, но это было уже чересчур.
  
Ночью Корс всегда хранил свой протез нижней челюсти в стакане с водой под койкой. В ночь перед его отбытием я спрятал челюсть в изножье кровати. Когда Корс обнаружит её, то решит, что забыл снять челюсть на ночь, та вывалилась во сне и закатилась на другой конец постели.
Но чего я не ожидал – того, что Корс не найдёт свою челюсть. Не могу понять почему; не так уж хорошо она была спрятана. Встав утром, он, конечно, вышел из себя. Но, когда я уходил на работу, Корс как раз перетряхивал одеяло. Я полагал, через несколько минут он отыщет и вставит свои зубы на место.