Спасите, меня держат в тюряге (ЛП)

У моих корешей, конечно, и раньше возникали вопросы о причине лишения меня привилегий на целый месяц, но я уклонялся от правдивого ответа – вплоть до сегодняшнего вечера. Когда сегодня Джерри спросил меня: что же пошло не так и из-за чего весь сыр-бор, я положил руку на его мясистое плечо и сказал:
– Джерри, это долгая история.
После чего рассказал о посланиях: начиная с того, что нашли в коробке с номерными знаками, потом про те, что были в снегу на крыше, в бутылке, плавающей в кастрюле с борщом, в облатках для причащения и, наконец, о том же послании, созданном из цветов в саду.
  
К тому времени, как я закончил, число слушателей увеличилось, и некоторые хотели бы услышать всё с самого начала – так что я рассказал ещё раз. И тогда Элис Домби спросила:
– Но, Гарри, почему они считали, что это делал ты?
Я понимал, что зашёл слишком далеко и мне некуда отступать. К тому же я был навеселе от спиртного и слишком растроган из-за того, как тепло приняли моё возвращение. Меня непреодолимо потянуло на откровения, как тогда, во время прощального ужина в честь Энди.
– Ну, – сказал я, оттягивая неизбежное, – потому, что раньше я обожал устраивать розыгрыши.
Осознание смысла этих слов дошло до них не сразу. Фил догадался первым, Билли Глинн – последним, но в итоге сообразили все. Взгляды, устремлённые на меня, сперва стали задумчивыми, потом бесстрастными. Мариан, стоявшая рядом, взяла меня за руку, и я почувствовал, как она слегка дрожит.
В конце концов повисшую тишину нарушил Джо Маслоки.
– Может, расскажешь нам об этом, Гарри? – предложил он.
И я рассказал.
– Мои родители были беженцами из Германии… – так начал я рассказ.
Слушателям понадобилось немало времени, чтобы познакомиться со всей историей, но, когда Делла начала смеяться, Макс последовал её примеру; вскоре Джерри стал ухмыляться, а за ним Билли что-то хмыкнул. Один за другим они находили нечто забавное в моих прошлых проделках.
Фил отреагировал последним и довольно сдержанно. Когда я в своей истории дошёл до попыток ограбления банка, лучшее, что Фил смог изобразить – натянутую улыбку, в то время как остальные чуть не лопались от смеха. Но ограбление уже осталось далеко в прошлом, к тому же в итоге-то оно удалось, так что всерьёз на меня никто не обозлился.
– Охренеть, какой ты находчивый, Гарри, – сказал мне Джо Маслоки. – Если б ты посвятил себя грабежам – мог бы разбогатеть.
Потом Макс спросил:
– Гарри, я понимаю: дымовые бомбы, порча фургона и всё такое. Но чего я не могу понять – как ты устроил ту снежную метель?
В общем, я наконец раскрылся, и ничего страшного не произошло. Теперь они знали о моём прошлом, знали, что я натворил, знали, что я не настоящий уголовник, не ровня им – но все равно считали меня своим.
Весёлая вечеринка продолжалась допоздна и закончилась взаимными заверениями в вечной дружбе. В последующие недели многие из «туннельщиков» подходили ко мне спросить рецепт для бомб-вонючек или узнать, как провернуть какую-нибудь из моих прежних проказ. Я стал своего рода профессором-эмеритом [58] – отошёл от дел, но по-прежнему востребован в качестве эксперта.
Мариан впервые узнала о моей роли в ограблении банка на этой вечеринке, и некоторое время она колебалась: простить меня или нет за то, что я не доверял ей. Но я объяснил, что дело не в доверии; просто я не хотел её волновать. В итоге мы помирились, и жизнь наконец наладилась, наполнившись комфортом и радостью.
Однажды в августе, когда мы с Мариан устроили пикник у ручья неподалёку от канадской границы, я сказал:
– Знаешь, я всё вспоминаю Энди Батлера.
– Его так и не нашли, верно?
– Думаю, не особо-то и искали. Что они могли ему предъявить? Он просто посадил цветы.
– Да, а ты просто оставил машину у скоростной магистрали Лонг-Айленда.
Я улыбнулся, глядя на полевые цветы вдоль берега ручья.
– Помнишь книгу о трикстере, что ты дала мне почитать?
– Она была о тебе.
– Нет, она была об Энди. Я всего лишь любитель, а он – настоящий мастер. Тук-тук.
Мариан удивлённо посмотрела на меня.
– Что?
– Тук-тук, – повторил я.
– Ну ладно, – ответила она, растерянно хихикнув. – Кто там?
– Скотт.
– Какой ещё Скотт?
– Крупный рогатый. 
– Серьёзно?
– Нет, это просто шутка. А вот ещё одна. Тук-тук.
– Кто там?
– Брэд.
– Брэд? Какой Брэд?
– Сивой кобылы. – Я усмехнулся. – Дворецкому бы это понравилось. [59]
– А тебе – нет?
Я провёл руками по траве, ощущая прохладу чёрной земли под зелёными листьями.
– Мне кажется, Энди вытянул всё лишнее из меня, – сказал я. – Увидев те цветы из окна кабинета начальника тюрьмы, я почувствовал, что тепло как нектар разливается по телу. Я словно сам стал солнцем, светящим на цветы.
– Это было облегчение.
– Даже больше. Я изменился, как тесто, превращающееся в хлеб.
– Ты не вернёшься к прежнему?
– К тесту? Ни в коем случае. – Бросая камешки в ручей и глядя, как солнечные блики рассыпаются по воде, я добавил: – Вот что я собираюсь сделать, когда закончится мой тюремный срок: осяду в этом городе, найду работу, обзаведусь семьёй. И навсегда останусь Гарри Кентом.
– Знаешь, Гарри, тюрьма тебя перевоспитала, – рассмеялась Мариан.
Так и есть.