Месть артефактора (СИ)

— За справедливость, — сказал он. Голос дрогнул, но выправился. — За семью. За тех, кто не оставил нас в трудную минуту.
— За победу!
За ужином Денис рассказывал кулуарные новости.
— Коллеги из Министерства говорят, что дело Хлебникова будут изучать как образец борьбы с коррупцией. Уже составляют методическое пособие для следователей.
— А что с Куткиным? — спросила Лена. — Его же сняли с должности?
  
— Отправили в почётную ссылку. — Денис невесело усмехнулся. — Повезло, что не посадили.
Атмосфера была лёгкой — впервые за долгие месяцы. Мы говорили, смеялись, вспоминали. Не о плохом — о смешном. Как Василий в первый раз увидел модульный браслет и назвал его «штамповкой для бедняков». Как Лена организовала переезд в Левашово за одну ночь. Как Семёнову каждый вечер звонила жена с одним и тем же вопросом о премии.
В половине девятого раздался звонок в дверь.
Марья Ивановна пошла открывать и вернулась с выражением лица, которое обычно бывает у людей при встрече с призраками.
— Там… Графиня, барин. Самойлова…
Семья переглянулась. Денис едва не подавился шампанским. Лена спрятала улыбку за салфеткой.
— Я встречу, — сказал я и поднялся.
В холл вошла Алла — в элегантном зимнем пальто, шапке с меховой отделкой, с большой корзиной в руках. Щёки раскраснелись от мороза, глаза сияли.
— Простите, что без предупреждения, — сказала она, ставя корзину на столик. — Услышала новости и не смогла не приехать. Вот итальянские деликатесы, привезла из последней поездки…
Но мне не было дела до корзины. Мы смотрели друг на друга так, словно не виделись сотню лет.
— Я очень рад, что вы заехали, Алла Михайловна, — улыбнулся я и помог девушке снять пальто.
Она покраснела ещё сильнее.
— И я… Знали бы вы, чего мне стоило выбраться сюда.
Я проводил гостью в зал. Лидия Павловна поднялась и протянула руку:
— Ваше сиятельство! Как любезно с вашей стороны. Прошу, присоединяйтесь к нашей трапезе.
Василий жестом пригласил сесть. Алла устроилась рядом со мной — естественно, как будто именно здесь ей и было место. Денис и Лена обменялись взглядами — из тех, что означают «я же говорил».
Слуга тут же принёс приборы, а Денис налил графине игристого.
— За победу дома Фаберже, — провозгласил он.
Вечер потёк дальше — теплее, уютнее. Алла расспрашивала о суде, о подробностях приговора, искренне радовалась каждой детали. Мать оттаяла — разговорилась с графиней о каких-то светских знакомых, нашла общих родственников в третьем колене. Лена обсуждала с ней маркетинговые планы. Отец благодушно кивал, подливая себе шампанское.
— Александр, — Алла повернулась ко мне. — Через четыре дня презентация проекта?
— Да. Вовсю готовимся.
— Я буду болеть за вас.
Она сказала это просто, без жеманства. И в этой простоте было больше, чем во всех торжественных тостах за весь вечер.
* * *
За четыре дня до презентации гостиная дачи напоминала ставку командования.
Рабочая группа уже собралась в гостиной. За полторы недели бывшая дворянская комната окончательно превратилась в мастерскую — стеллажи с инструментами вдоль стен, лампы на гибких кронштейнах, компьютеры на отдельном столе. В центре, на специальном постаменте из дерева и бархата, стоял макет, накрытый белой тканью.
Я обвёл взглядом группу. Холмский, Воронин, Егоров, Лебедев. Художники — Пётр Константинович и Илья Андреевич. Проектировщики Андрей и Игорь. Все выглядели усталыми, но в глазах горел тот особый блеск, который бывает у людей, закончивших большое дело.
— Вы почти десять дней работали не покладая рук, — сказал я. — Пришло время увидеть результат.
Пётр Константинович подошёл к постаменту и одним плавным движением снял ткань.
Я замолчал. На несколько секунд просто замолчал.
Макет Драконьего яйца стояло перед нами во всём своём великолепии.
Двадцать пять сантиметров высотой, идеальной формы — и каждый миллиметр поверхности покрыт чешуёй. Тысячи мелких чешуек, каждая вылеплена и наклеена вручную, покрашена серебряной краской, имитирующей металл. Девять типов — от крупных у основания до мельчайших на вершине, с плавным, почти неуловимым переходом.
Каждая чешуйка инкрустирована кристаллом, имитирующим самоцвет. Зелёные — изумруды. Синие — сапфиры. Красные — рубины. Прозрачные — алмазы. Фиолетовые, с тем самым хамелеоновым переливом — александриты. И сотни средних камней всех оттенков, заполняющих промежутки. Общее впечатление — радужное мерцание, переливающееся при малейшем движении света. Как чешуя настоящего дракона, если бы драконы существовали.
Я начал обходить макет. Медленно, внимательно, профессиональным взглядом ювелира.
Работа филигранная. Переходы между типами чешуек плавные, без видимых стыков. Инкрустация ровная — ни один страз не выбивается из общего рисунка. Цветовой баланс идеальный: четыре стихии представлены равномерно, александриты создают акценты в ключевых точках.
Но яйцо — лишь холст. Главное — дракон.
Золотой пятипалый дракон обвивал яйцо от основания к вершине. Пятнадцать сантиметров чешуйчатого, когтистого, зубастого великолепия. Краска с металлическим блеском ложилась идеально, создавая иллюзию настоящего золота.
Я наклонился ближе, рассматривая голову. Морда выразительная — не злобная, а величественная. Глаза из крупных красных стразов, имитирующих рубины, горели внутренним огнём. Зубы из мельчайших белых кристаллов. Грива развевалась назад, создавая иллюзию движения, полёта. Хвост закручивался спиралью вокруг нижней части яйца — каждая чешуйка на хвосте прорисована отдельно.
И жемчужина. В пасти дракона покоилась жемчужина мудрости — крупная белая бусина, покрытая перламутровым лаком. Два сантиметра идеальной сферы, переливающейся в свете. Символ просветления, императорской мудрости.
— Пётр Константинович три дня лепил одну голову, — негромко сказал Воронин.
— Видно, — ответил я. — Выражение живое. Дракон как настоящий.
Основание — три яруса стилизованных облаков в традиционном китайском стиле, золотые, с завитками, символизирующими небо. Они создавали ощущение, что яйцо парит в воздухе, поддерживаемое небесными силами. А по краям облаков — мелкие стразы, завершающие композицию.
— Основание делали последним, — сказал Холмский. — Андрей рассчитал баланс, чтобы макет был устойчивым при любом наклоне стола.
Я проверил — слегка качнул постамент. Макет не шелохнулся. Стоял, как приклеенный. Молодец Андрей.
Я трижды обошёл вокруг постамента, каждый раз замечая новые детали. Вот здесь переход от зелёного к синему особенно удачен, вот тут чешуйки на брюхе дракона чуть крупнее, чем на спине, — анатомически верно. Вот тут облака переплетаются с хвостом — красиво, органично.
Я достал планшет с фотографиями оригинальных эскизов и начал сверять. Форма яйца — соответствует. Количество типов чешуек — девять, соответствует. Дракон пятипалый, восходящая поза — соответствует. Жемчужина в пасти — соответствует. Облака-основание — соответствует. Ни одного отклонения.
Я убрал планшет и повернулся к группе.
— Господа, — сказал я. — Это шедевр.
Они выдохнули. Все разом — как один организм. Воронин расправил плечи, Егоров позволил себе скупую улыбку. Пётр Константинович покраснел до кончиков ушей. Лебедев неожиданно хлопнул Холмского по спине так, что тот чуть не упал.
— Вы не просто старались, — продолжил я. — Вы создали произведение искусства. Когда настоящее яйцо будет готово — в серебре, золоте, платине, с настоящими самоцветами — оно станет одним из лучших творений дома Фаберже. А начало положили вы. Здесь, на этой даче.
  
— Что дальше, Александр Васильевич? — спросил Егоров.
— Заслуженный отдых, господа, — улыбнулся я. — И премия, которую супруга Семёнова так ждёт.
Через четыре дня узнаем, достаточно ли этого для победы.
Штиль ждал у ворот дачи. Я забрался в машину, и мы покатили обратно в Петербург — по тёмной загородной дороге, мимо заснеженного леса и редких деревенских огней.