Два билета в никогда

– Не уважая меня, они высказывают неуважение тебе, дорогой мой. Дают понять, что наш брак – ошибка.
– Все совсем не так! Ты преувеличиваешь…
– Преуменьшаю. Я только и делаю, что преуменьшаю! Твою зависимость от родственничков…
– Нет никакой зависимости.
– Есть! Ты сам этого не замечаешь. Вот и сейчас – назвал ту семью «нашей». Хотя у тебя уже пятнадцать лет своя собственная семья. А ты все никак не можешь отлепиться от матери.
  
– Ну, что ты такое говоришь? Мы и видимся-то несколько раз в год.
– Потому что она так решила. – Ма сделала ударение на слове «она».
– Успокойся, пожалуйста.
Роль миротворца удается Папито хуже всего. Как только он надвигает на лоб голубую каску, Ма начинает палить в него из орудий всех калибров.
Не целясь.
– Ты… Ты даже не можешь защитить нас – меня, Анюту и Тёму!
– Вот только детей не приплетай, пожалуйста!
Папито понизил голос, и оба они повернулись ко мне. И увидели то, что должны были увидеть: их дочь Анюта, прикрыв глаза, покачивала головой в такт музыке. На разговоры взрослых ей было ровным счетом наплевать.
– Конечно, вашей семье проще отмахнуться от детей! – не унималась Ма. – Сбагрить их куда подальше, чтобы не вызывали дурных воспоминаний.
– Соня, я прошу тебя…
Но тон у Папито вовсе не просительный, в нем появляются стальные нотки. Есть территории, куда заходить не рекомендуется никому, даже Ма с ее самоходками и гаубицами. Иначе они будут сметены ответным шквальным огнем. В этой битве – битве за семейные тайны – Папито пленных не берет.
– Я уже молчу, что Виктор…
– Вот и молчи.
Единственно верная реакция, чего уж.
Когда Ма заявляет о ком-то или о чем-то «я уже молчу» – жди тирады на три часа. За это время можно было бы совершить массу полезных вещей: посмотреть киношку с Джонни Деппом, поплавать с дельфинами в дельфинарии, собрать картину «Вавилонская башня» из пазлов… Вы еще не в курсе, что Анечко-деточко – лучший в мире собиратель пазлов?
Первые опыты относятся к трехлетнему возрасту. Семейная легенда гласит, что тогда, из-под рук малютки, вышел не какой-нибудь Микки-Маус в разнесчастных четыре куска, а многофигурная композиция «Гийом Аполлинер в кругу друзей». Затем последовали другие многофигурные композиции, батальные сцены, сцены сбора урожая и катания на коньках по заливу Зейдерзее. И, наконец, подробные географические карты из трех тысяч деталей.
От человека, который складывает три тысячи мельчайших фрагментов в целую картину за пару дней, можно ожидать чего угодно. Так утверждает Папито.
Но, как правило, ожидания оказываются завышенными. Так утверждает Ма.
И только Изабо ничего не ждет от меня. Но она – лучшее, что могло случиться со мной. И случилось.
– Буду ждать тебя завтра, в три часа, у метро «Горьковская», – сказала Изабо по телефону. – Отпразднуем твой день рождения.
– А ничего, что он прошел?
– Пустяки.
«Ух, ты! – снова подумала я. – Интересно, как отреагирует на это Ма?»
– И не думаю, что стоит посвящать в наши планы посторонних. – Изабо как будто прочла мои мысли. – Но если тебя что-то не устраивает…
– Все. Все устраивает.
– Отлично. Тогда до завтра.
Если бы Изабо предложила мне встретиться в час ночи на Смоленском кладбище – даже это меня бы не остановило. Что уж говорить о таких пустяках, как метро «Горьковская», последний урок, с которого придется слинять, чтобы успеть вовремя, и – родители. Впрочем, родители волнуют меня меньше всего. В нашей с Изабо истории, которая вот-вот должна начаться, они и есть «посторонние».
Но укрепить тылы все же следует.
Я небрежно сообщаю Ма, что завтра, после школы, отправлюсь к Котовщиковой – готовиться к контрольной по алгебре. Буду ли я на связи? – о, да, конечно!
С Ма все прошло без сучка и задоринки, зато окучить Котовщикову оказалось гораздо сложнее. Нет, она не вовсе не отказывалась прикрыть меня, но жаждала узнать подробности. У Анечко свидание, да? Кто этот несчастный?
Свидание, да. В некотором роде. Так, один мальчик.
Ничего умнее «одного мальчика» мне в голову не пришло, но этого объяснения Котовщиковой оказалось достаточно. Кроме того, я поклялась, что завтра расскажу ей о свидании во всех подробностях.
Эти подробности – подробности нашей первой встречи с Изабо – до сих пор в моей памяти. Как кусочки пазла, из которых складывается удивительная картина. Прямо таки фантастическая. На первом – сама Изабо в кожаной куртке, кожаных штанах и низких сапогах с металлическими носами. На втором – «Кавасаки Вакуэро», мотоцикл Изабо.
Да-да, на встречу со мной она приехала на мотоцикле!
Я полна немого восхищения, я немедленно влюбляюсь в космический черный «Вакуэро», и в черные волосы Изабо, и в ее черный блестящий шлем.
Для меня приготовлен красный.
То есть пока еще я не знаю, что он – для меня.
– Привет, – говорит Изабо. – Как насчет прогулки за город?
– Мы… поедем на нем? – я киваю в сторону мотоцикла.
– Если ты не против.
В голове у Анечко разрываются петарды, а сердце… Оно разбухло и стало похоже на кита – огромного-преогромного, неповоротливого и легкого одновременно. Если кит решит подняться на хвосте и выпрыгнуть из горла – Анечко несдобровать!
– Нет. Я не против. Нет.
– Держи.
Изабо протягивает мне новехонький красный шлем. Несколько секунд я верчу его в руках, отчетливо понимая, что как только надену его на голову – исчезну для всего мира. Или мир исчезнет для меня, и останется лишь Изабо и ее мотоцикл. Только они.
От обоих вариантов у меня захватывает дух. Но от второго – захватывает больше.
– Садись, – Изабо тихонько похлопывает по коже сиденья позади себя. – Не бойся.
О-о! Видела бы меня сейчас Котовщикова! И все остальные, включая придурка Старостина и классную! Они бы просто офигели, дар речи потеряли бы!
Но пока дар речи теряю только я: рот забивает сухой городской ветер и черные волосы Изабо, змеями струящиеся из-под шлема. Справиться с ними нет никакой возможности: Анечко – не мангуст. Или все-таки мангуст?
Я машинально ухватываю и зажимаю зубами прядь ее волос – точка опоры найдена, йоу! Вторая точка опоры – куртка Изабо, в которую я вцепилась обеими руками, ну а третья – черный «Вакуэро», мотоцикл.
– Как его зовут? – изо всех сил кричу я, отплевываясь… нет, не от волос, мне нравятся волосы Изабо. От ветра.
– Кого?
– Ваш байк.
Вопрос нисколько не удивляет Изабо, и через мгновение я получаю ответ:
– Локо.
– Здорово!
Это относится не только к имени мотоцикла (я понятия не имею, что означает «Локо»), но и ко всему остальному: ветру, запаху духов и кожи, идущему от Изабо. Дома, улицы, реки и мосты сливаются в одну сплошную линию – вплоть до ближайшего светофора. Красные сигналы (и кто только их придумал?) вызывают у Локо недоумение. И даже негодование: он рычит и подрагивает, вынужденные остановки раздражают его.
Анечко же они только воодушевляют, ей кажется, что все-все люди на улицах смотрят на нее. Э-э… ни фига не кажется! Народ и впрямь не может отвести взгляд от космически-черного Локо. Котовщикова, где ты?
Старостин, ау!..
Как только мы выезжаем за город, Изабо прибавляет скорость.
  
– Держись! – бросает она через плечо, и я целую секунду вижу ее красивый и четкий профиль, как будто вырезанный из жести, из шёлка, из папиросной бумаги. Целую долгую секунду.
Вот теперь мы действительно летим. Парим над землей. И мое сердце, похожее на кита, – неповоротливого и легкого одновременно, – наконец выбирается из горла и получает свободу: я могу поклясться, что вижу его боковым зрением. И это и вправду кит. Или – электрический скат, или воздушный змей, или древесная лягушка…