Ресторан «У Винсента»
— И то правда. Ты молодец, девушка, все правильно рассудила. Вы, молодежь, должны ладить между собой, а не кидаться тут друг на дружку...
— Вот и хорошо. Давайте начнем с вас, дедуля. Почему вы заслуживаете жить?
— Так... Ну... Во-первых. У меня есть семья, которая меня очень любит. Жена.
— А дети? Если у вас нет детей, то, честно говоря, в вашем возрасте... Вашей жене будет даже лучше, если вы поскорее умрете.
— Есть, а как же... Конечно, есть дети...
— Вот ведь врун. Я все равно скоро умру, больше не могу терпеть. Я непременно должна сказать. Этот старик наврал, что его жена умерла...
— Ох, Чоннан, я же говорила, не надо...
— Врет на чем свет стоит! Сначала наплел Эчжин, что его женушка умерла, а потом, когда пришел Пинсын, принялся уверять, будто Эчжин его жена... Вот такой он подлец, этот старикашка!
— Я не врал! Я правда люблю Эчжин...
— Любишь?! И все равно толкаешь ее на смерть??
— Эт... это...
— О’кей, дедулю пока пропустим. Давайте дальше. Эй, вы, с подгузником! Говорить можете? Будет, конечно, больно, но...
— ...
— Давайте побыстрее.
— ...
— Ну и ладно, черт с вами. Моя очередь. Так вот, я всегда была живым примером невезения. Все, кто был намного хуже и глупее меня, живут себе припеваючи, квартиры купили, замуж повыскакивали. Только мне одной не везет. Честно говоря, даже фирма, где я сейчас работаю... там все устроено так неэффективно и глупо. Но я могу все там исправить. Если выберусь отсюда, правда-правда, все там налажу! Да и в остальном тоже...
— Да ты бестолочь, тебе же ничего доверить нельзя.
— Сука!
— Я уж не знаю, как ты там училась, но на работе у тебя были сплошные косяки. Все приходилось за тобой переделывать. Да еще и смеет смотреть свысока на жителей Намуна!
— Сонми, ты же сама предложила назвать причины, почему каждый должен выжить! А не клеветать на других! *
Ёнчжу наблюдала за Пинсыном, который сжимал в руке телефон. С какого-то момента все так увлеклись спором на повышенных тонах, что перестали обращать на него внимание. Никто не замечал, что Пинсын несет что-то бессвязное, держа телефон прямо у своего рта, и на записи будет слышно только его бормотание. Ёнчжу специально пристально посмотрела в камеру, но никакой реакции от преступника не последовало, поэтому девушка, не сводя глаз с мобильника, медленно двинулась в его сторону. Пинсын продолжал взволнованно разговаривать сам с собой. До тех пор, пока она не оказалась в одном шаге от него.
— Пообещай! Поклянись! Дай услышать ее голос хотя бы разочек, тогда я точно справлюсь. Сука! Да я тебя... Прошу прощения, я правда смогу это сделать. Я не виноват, просто они слишком долго решают... Нет, хватит! Не уходи, не уходи. Я правда могу прямо сейчас выстрелить... Хорошо, я убью всех. Не стану ждать, перестреляю их сейчас же, только дай услышать ее голос...
Внезапно манера речи Пинсына полностью изменилась:
— За третьим столиком один человек погиб от удара ножом. Преступник — женщина за тем же столиком. Утверждает, что не делала этого. Да... Будет ли она чувствовать угрызения совести, если выйдет отсюда? За четвертым столиком двое презирают друг друга, всем плевать, кто из них спасется, а кто умрет. Первый столик... Один — ужасный лжец, вторая притворяется благородной и говорит, что пожертвует собой, но тянет время с завещанием... Второй столик... Мать сказала, что готова умереть, лишь бы спасти дочь, но та неблагодарная, ее растили... Надоело, достало... Ненавижу...
Ёнчжу пристально смотрела на пистолет в руке Пинсына. Ее совсем не удивило, что парень прекрасно осознавал всю ложь и притворство остальных. Это было вполне логично. Обычно такие люди ломались первыми. На работе ей часто приходилось видеть тех, кто знал слишком много об этом мире, из-за чего больше не мог найти в себе сил продолжать верить в людей.
Ёнчжу полагала, что Чоннан получает жизненную энергию за счет того, что постепенно превращает в смертельного врага все вокруг себя. Девушка не хотела этого признавать, но она всегда восхищалась женщиной, которая явила ее на этот свет. Бесконечная подозрительность и ненависть к окружающему миру уживались в Чоннан одновременно с тщательным соблюдением внешних приличий. Мать выглядела счастливой, только когда читала плохие новости.
То, что Ёнчжу выучилась на психолога, было закономерным результатом ее воспитания. Однако, начав консультировать, она столкнулась с новыми трудностями. Неурядицы, которыми делились ее клиенты, редко превосходили воображение Ёнчжу, а ее позитивный настрой никак не мог послужить для них действенным рецептом. «Вы говорите такие банальные вещи, будто из книг по личностному росту. Вас, должно быть, воспитывали в тепличных условиях», — как-то заявил один, и Ёнчжу впервые ощутила сильную ненависть к кому-то, кроме Чоннан. Да что ты обо мне знаешь? С тех пор она полностью изменила свой подход. Всех новых клиентов встречала одним советом: «Закройте глаза и подумайте. Подумайте о человеке, которого ненавидите больше всего на свете. Хотя нет, вспомните того, чье существование заставляет вас испытывать даже не ненависть, а чувство обиды. Что? Должен ли это быть только один человек? Нет, что вы. Чем больше, тем лучше. Вспомните всех. Ну как, теперь начинаете понимать?»
В беседах с пациентами Ёнчжу использовала логику Чоннан: «Те, о ком вы сейчас вспомнили, — это общественное зло. Они портят вашу жизнь, из-за них вам так тяжело. Проблема в нашем социуме, который позволяет жить припеваючи тем, кто заслуживает умереть, поэтому мы и страдаем. Это своего рода знак отличия. Чем больше грусти и страданий вы испытываете, тем более чистыми и благородными людьми становитесь. Вы должны гордиться собой!»
Ёнчжу позвала Пинсына по имени, взяла его за руку и заглянула прямо в глаза:
— Почему вы медлите?
Пинсын посмотрел на Ёнчжу. Девушка хотела улыбнуться, но побоялась, что он воспримет это как насмешку.
— Вам сложно принять решение? Но мир таков и есть. Стоит лишь на секунду засомневаться, как вас тут же сбивают с ног, презирают и перестают даже за человека считать.
— Я больше не могу... — Пинсын сотрясался всем телом. — У меня опять ничего не получится, как всегда.
— Нет. — Ёнчжу решительно замотала головой. Ни за что. Надо довести дело до конца. — Иначе все станет как прежде.
— Как... прежде?
— Да, вам придется жить как раньше. Но теперь вас точно все будут презирать. Станут болтать, что вы угрожали людям пистолетом, но струсили и не смогли ничего сделать. Больше вам не дадут ни единого шанса.
— Этот ублюдок так сказал?
— Да, этот ублюдок, — с готовностью подтвердила Ёнчжу, не имея ни малейшего понятия, о ком идет речь. — Вспомните, почему вы вообще начали все это.
— Не знаю...
— Может, вам кто-то приказал?
Ёнчжу осознавала, что разговор записывается на камеру, но была уверена, что сможет все объяснить, если выберется отсюда. Достаточно будет сказать, что она пыталась успокоить психически нестабильного преступника, и просто забыла упомянуть о том, что при этом надеялась, что он всех перестреляет.
— Приказал... Мне приказали...
— Если вы не доведете все до конца, он вас накажет?
— Уже... наказывает. Сейчас. У него в заложниках...
«Ого», — удивилась Ёнчжу, придвигаясь поближе.
— Он держит кого-то в заложниках? Так значит, некто взял в заложники человека и шантажирует вас?
Пинсын кивнул. Гвалт за спиной становился громче, но Ёнчжу не обращала внимания. Пинсын все еще судорожно сжимал телефон, но его руки сильно дрожали и ничего не попадало в кадр. Девушка быстро приняла решение. Вспомнила, как Чоннан держала ее в плену и издевалась все эти годы. Все повторится. Если я не сделаю все проще...
— А что, если я возьму все на себя? — проговорила Ёнчжу. — Как вам такое? — Пинсын удивленно воззрился на нее. — Если это сделаю я, вам не придется отвечать за преступление. Дело будет доведено до конца, и близкий вам человек не пострадает. Сейчас вам нужно только одно — довериться мне. Только доверьтесь мне, и все решится само собой.