Жестокий трон (ЛП)

Танцовщицы, десятки их, устремились между столами, словно серебристо-синяя волна. Их платья струились и переливались, как вода под лунным светом, пока они кружились и взмывали с невозможной грацией.
В воздухе прокатились вздохи и возгласы восторга. Даже Моник распахнула глаза и наблюдала, как танцовщицы проносятся по проходам.
Но я был здесь не для того, чтобы любоваться танцами.
  
Я перевел взгляд на мужчину, сидевшего напротив меня — на моего отца. Его лицо было каменным, челюсть сжата, а взгляд устремлен прямо на меня.
Этот пир был его творением.
Еще одним иллюзорным шедевром.
Он должен был внушать благоговение.
Вместо этого он был фарсом.
И этот пир не мог быть таким простым. Мой отец никогда не создавал подобные моменты без причины. Он жил за счет контроля, за счет иллюзии великолепия, которой прикрывал свои ходы.
Это было не представление. Это была красивая, сверкающая отвлекающая приманка.
Что ты там делаешь за кулисами, отец?
Я ухмыльнулся, позволяя презрению открыто проявиться.
Тем временем Чен жестом подозвал двоих наших людей. Они быстро подскочили к нему. Голос Чена был отрывистым и низким:
— Следите за танцовщицами внимательно и пригоните еще людей проверить периметр. Здесь что-то не так.
Мужчины закивали.
— Я не хочу никаких сюрпризов. — Чен бросил взгляд в сторону танцовщиц. — Убедитесь, что Великий Хозяин Горы не превратит в оружие даже этих женщин.
Двое мужчин скользнули в толпу.
Чен продолжал рассматривать новых танцовщиц с невозмутимым лицом, но его рука потянулась к очкам, поправив их без всякой нужды. Раз. Потом еще раз. Это был его знак того, что он на взводе.
Тетя Мин улыбнулась:
— Это просто великолепно.
Фрейлины Мони закивали.
И в тот момент, когда я подумал, что Мони тоже полностью захвачена танцем, она наклонилась ко мне и прошептала:
— Что бы ни случилось, я последую за тобой.
Мое сердце согрелось, но я наклонился ближе и позволил уголку губ скользнуть по нежному изгибу ее уха.
— Мы так не договаривались. Какая у тебя настоящая задача?
Несколько человек зааплодировали. Наверное, танцовщицы исполнили особенно впечатляющий номер.
С широкой королевской улыбкой Моник тоже захлопала, будто была полностью сосредоточена на представлении, и затем прошептала в ответ:
— Моя задача быть рядом с Даком и Ченом, но…
— Никаких «но».
Она слегка склонила голову.
— Я могу сделать больше.
— Ты не можешь, и мы не будем рисковать. — Я снова скользнул губами по ее уху и вдохнул ее запах. — И если мой отец убедил весь мир в том, что ты монстр, то меня он не убедил.
Она отстранилась и дерзко посмотрела мне прямо в глаза.
— Тогда тебе стоит пересмотреть ту запись еще раз.
Мммм.
Мой член дернулся.
Мне нравится «Мони, которая дает пизды». Я не дождусь, когда поиграю с ней в постели.
Ее слова повисли между нами, острые и вызывающие, но именно ее глаза застали меня врасплох.
Они больше не были просто глубокими, бескрайними темно-карими омутами, которые я так хорошо знал, — они изменились. Под их поверхностью рождалось новое обещание смерти, темная решимость, от которой по моей коже пробежала дрожь, смесь гордости и тревоги.
Моник больше не была той женщиной, какой была до того, как мой отец втянул ее в свой кошмар. Тот мягкий, теплый свет, в который я когда-то влюбился, все еще жил в ней, мерцая хрупким угольком. Но теперь он был окутан диким пожаром.
Я позволил себе смотреть на нее дольше, чем следовало, отмечая легкий подъем ее подбородка и твердую линию ее челюсти.
Она была потрясающей, королева, выкованная в пламени самого ада. Но одного ее огня было недостаточно, чтобы сжечь его этой ночью.
— Держись рядом с Ченом и Даком.
Она поджала губы и вернулась к наблюдению за танцовщицами.
Спасибо, Мони. Мне нужно лишь, чтобы ты была в безопасности и как можно дальше от него, когда мы начнем бой.
Смычки оркестра сорвались в безумие. Флейты трепетали поверх гулкого ритма ударных, словно само сердце билось в этом звуке.
Все вокруг смотрели на танцовщиц, а глаза моего отца и мои были прикованы друг к другу.
Воздух между нами трещал, как оголенный провод.
Ты готов сдохнуть сегодня, старик?
Чтобы проверить его, я резко потянулся к бокалу с вином.
Его взгляд дернулся к моей руке, и я заметил это — едва уловимое движение губ, трещину в его броне.
Ты начинаешь сыпаться. Отлично.
Нарочито спокойно я поднял бокал к губам, ощущая вес стекла в руке. Темная жидкость внутри закрутилась, как жидкий шелк, отражая индиговое сияние люстр над головой.
Для всех это могло быть вином, но для меня это была его кровь.
Я пил медленно, позволяя вкусу покрывать язык, представляя, что она густая, металлическая и горячая, прямо из самых вен монстра, сидевшего напротив меня.
Мои глаза не отрывались от его, и мой отец смотрел на меня с такой силой, что ею можно было бы сокрушить камень. В его взгляде не было любви. Не было тепла. Только ненависть — чистая и непреклонная, бездонная пропасть, отражавшая мои собственные чувства к нему.
Этот взгляд должен был быть неустанной атакой, призванной выбить меня из равновесия. Не вышло. Он сам когда-то научил меня этому приему.
Более того, этот взгляд лишь подпитывал огонь, горевший в моей груди, — тот самый огонь, что разгорелся задолго до этой ночи.
Помни: чем более непредсказуем я буду, тем сильнее он потеряет контроль над своей игрой.
Я слегка изменил позу и скользнул рукой за спинку стула Мони, жест настолько непринужденный, что его можно было бы и не заметить. Кроме моего отца. Его глаза тут же дернулись к этому движению, а челюсть напряглась.
Тебе стоит перестать смотреть в эту сторону. Плохо облизываться на то, чего тебе никогда не достанется.
Я наклонился ближе, положив ладонь на обнаженное плечо Мони. Большой палец медленно, властно скользнул по ее ключице.
Ее дыхание сбилось, едва заметно, но я это уловил.
Она вся моя.
Все остальное — танцовщицы, музыка — размывалось на периферии.
Челюсть моего отца сжалась. Под загрубевшей кожей дернулся мускул. Его руки покоились на столе, но я знал лучше. Это было оружие, всегда готовое нанести удар.
И все же они дрожали. Совсем немного, но достаточно.
Оооо. Я и вправду вывел тебя из себя. Еще лучше.
Улыбаясь ему, я опустил бокал и бережно поставил его обратно на стол.
Его взгляд проследил за движением, а затем на миг метнулся к руке Мони, что легко лежала у нее на коленях.
Кольцо.
Я сдержал смешок.
Его ярость поднялась, затемнив собой пространство между нами.
Затем он перевел взгляд на кольцо моей матери. Оно все еще лежало в миске с пельменями. Я знал, он не уберет его, не здесь, не перед всеми. Дотронуться до него, признать его существование значило бы признать поражение.
И он никогда бы не признал поражение. Но кольцо моей матери, лежащее с унизительной небрежностью в миске, убивало его.
Ты и этого не предвидел. Да?
Я подмигнул ему.
Самообладание отца дало трещину, крошечные линии пошли по отполированной маске, которую он носил десятилетиями. Я видел это в жестком изгибе его челюсти, в едва сдерживаемой ярости в глазах.
Великий Хозяин Горы крошился. И молот был у меня в руках.
Жест с тем, что я бросил кольцо матери в его миску, был рассчитан не на то, чтобы ранить, а на то, чтобы взбесить.
Главной слабостью моего отца была гордость. Он жил уважением. Он требовал его. И лишить его этого, еще и публично, значило выбить почву у него из-под ног.
  
Его губы скривились в усмешке, прежде чем он вновь натянул на лицо обманчивую маску спокойствия.
О да. Ты, блять, уже совсем близко к тому, чтобы сорваться.
Я откинулся на спинку стула, заставляя себя выглядеть расслабленным, хотя каждая мышца моего тела вопила о том, чтобы сорвать ему ебаную голову.