По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)

Максим засмеялся.
— Инициатива наказуема, товарищ полковник? — подмигнул. — Благодарю за доверие, но — нет. Не имею права рисковать, нас ждут в Москве. К тому же мы не танкисты, а разведчики-диверсанты. Хотя один танкист у меня как раз есть, он за рычагами второго танка сидел. Узбек из Самарканда, Ровшан Каримов. Мы его из плена освободили в Вязьме, с тех пор он с нами. Ему всё равно с дальнейшей службой определяться надо. Так почему не у вас?
  
— Отлично, — сказал комдив. — Давай сюда своего Каримова, прямо сейчас всё и организуем. А ты со своими людьми дуй в тыл, я дам команду, вас отвезут в штаб армии. Оттуда уже до Москвы доберётесь.
В конце декабря сорок первого — начале января уже нового тысяча девятьсот сорок второго года в Москве и Подмосковье ударили крепчайшие морозы.
Температура падала с каждым днём.
Если утром первого января столбик термометра, прикреплённого за окном в комнате коменданта общежития Захара Ильича, показывал минус двадцать пять градусов по Цельсию, то второго — уже минус тридцать.
За те шесть дней, которые прошли с момента их прорыва через линию фронта, он успел даже немного отдохнуть, — ежедневные мелкие служебные дела не шли ни в какое сравнение с теми, которыми он занимался ещё совсем недавно. В какой-то момент он даже спросил у Михеева, что дальше, каковы планы на него и его группу у высокого начальства, но конкретного ответа не получил.
— Не успел живым вернуться, снова в бой рвёшься? — усмехнулся товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга.
— Не то чтобы прямо рвусь, но хотелось бы определённости, — ответил Максим.
— Будет тебе определённость, не всё сразу. Отдыхай пока. Тренируйся, учи немецкий, изучай международную обстановку.
— Немецкий я знаю, — сказал Максим.
— В совершенстве?
— Эльза Фридриховна Воронова, наша преподавательница немецкого, считает, что у меня практически идеальный хохдойч. И устный, и письменный, что характерно.
— Мы это знаем и обязательно учтём. О группе своей тоже не беспокойся. Бойцы здоровы, сыты, одеты, несут службу. Представлены к государственным наградам. Ты, между прочим, тоже. Верти дырочку для Красной Звезды. У тебя же не было Красной Звезды?
— Не было, — подтвердил Максим.
— Теперь будет.
Тридцать первого декабря, в среду, в шестнадцать часов, в здании НКВД на Лубянке состоялось торжественное собрание. Накануне всех предупредили, что тридцать первого числа на службу следует явиться при параде, и теперь актовый зал был полон подтянутых, хорошо выбритых, пахнущих одеколоном и сверкающих орденами и медалями чекистов.
Собрание не затянулось. С краткой речью выступил генеральный комиссар государственной безопасности, заместитель Председателя Совета народных комиссаров товарищ Лаврентий Павлович Берия. Он поздравил присутствующих с наступающим Новым годом, сообщил, что страна напрягает все силы, и враг, как бы ни был он силён и жесток, обязательно будет разбит. Выразил уверенность, что мужество, самоотверженность, преданность социалистической Родине и делу Коммунистической партии советских чекистов является залогом нашей общей победы. Зал ответил на эту речь бурными аплодисментами, после чего приступили к награждениям.
После собрания Максим собрался было спуститься в гардероб, чтобы одеться и ехать домой на Красноказарменную, когда к нему подошёл Михеев. Парадный китель комиссара государственной безопасности третьего ранга украшал только что полученный орден Красного Знамени. В дополнение к уже имеющемуся ордену Красной Звезды.
— Поздравляю, товарищ лейтенант!
— И я вас поздравляю, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга!
Пожали друг другу руки. Михеев широко улыбался, было видно, что у него отличное настроение.
— Ну что, ты куда-то торопишься? — спросил он.
— До пятницы я совершенно свободен, — словами Пятачка из древнего советского мультфильма про Винни-Пуха ответил Максим. Для него древнего, а для Михеева, конечно же, неизвестного.
— Ну, до пятницы я тебя не задержу, но вот ордена обмыть надо. Заодно и поговорить.
— Надо, — согласился Максим. — У меня коньяк.
— Вот откуда у бывшего беспризорника столько пижонства? Коньяк у него. В то время как все нормальные советские командиры пьют водку.
— Так то нормальные, — усмехнулся Максим.
Михеев засмеялся.
— Да уж, в том, что нормы в тебе маловато, я давно убедился, — сообщил. — За это и ценю.
Он оглянулся, махнул рукой:
— Товарищ майор, Паша, мы здесь!
Подошёл Судоплатов с двумя орденами Красного Знамени и одним Красной Звезды на кителе.
— Ну что, — он потёр руки характерным жестом и подмигнул. — Я сегодня без наград, обошли сироту, но готов поучаствовать в хорошем деле.
— Ты разве сирота? — удивился Михеев.
— Как сказать… Я же в двенадцать лет из дома ушёл, сын полка. В плену был у белых, потом беспризорничал в Одессе. Так что, фактически сирота.
— Как я, — сказал Максим. — Я тоже беспризорничал.
— И что мне с вами, сиротами, делать? — притворно вздохнул Михеев.
— А то ты не знаешь, — ухмыльнулся Судоплатов.
Импровизированный стол накрыли в кабинете Михеева.
Всех поразил Судоплатов, который для начала выставил бутылку армянского коньяка, а затем добавил к ней шесть штук оранжевых, словно летнее солнце на закате, мандаринов.
— Вот, — сказал. — Прямо из Абхазии. По два на брата.
Сначала, как положено, обмыли ордена. Затем выпили за победу, за наступающий тысяча девятьсот сорок второй год и смерть фашистских оккупантов, как в наступающем году, так и всех последующих. Закусывали хлебом с дефицитнейшей полукопчёной колбасой и не менее дефицитным сыром, которые получил Михеев в праздничном продуктовом наборе для старшего комсостава.
— Супруга с сыном в эвакуации, — пояснил он. — Не в одиночку же мне всё это употреблять.
— А ты где Новый год встречаешь? — спросил Максим.
Михеев показал глазами наверх и сказал:
— Извини, пригласить не могу.
— Да я вовсе и не претендую, — уверил его Максим. — Просто спросил. Подумал, если что, могли бы и вместе встретить, у меня.
— Рад бы, но никак. Сам понимаешь.
— Да уж понимаю.
— Я тоже не могу с тобой, — сказал Судоплатов. — Мы с женой приглашены к одному старому товарищу по Коминтерну. Сейчас он в опале, надо поддержать.
— Уважаю, — сказал Михеев. — Смело.
— Можно подумать, ты чего-то боишься, — пожал плечами Судоплатов.
— Боюсь.
— И чего же?
— Длинных очередей и зубной боли, — признался Михеев. — Последней — особенно.
Судоплатов и Максим рассмеялись.
— Ну, этого и я боюсь, — сказал Судоплатов. — Что до наших ревнителей чистоты рядов… Я летом, в июле, когда вы оба на фронте были, лично ходил к Лаврентию Павловичу с просьбой освободить некоторых наших товарищей.
— Серьёзно? — спросил Михеев. — Не слышал об этом.
— Не мудрено, — кивнул Судоплатов. — Ты же воевал. А мне тут позарез проверенные кадры были нужны. Мне как раз приказали возглавить особую группу для организации разведывательно-диверсионной работы в тылу врага. Ну, вы знаете.
— Ещё бы не знать, — усмехнулся Максим. — Сами такие.
— Вот. А где опытных людей брать? Я и пошёл к Берии.
— Ну-ка, ну-ка, — Михеев явно заинтересовался. — И как, получилось?
— Да, — сказал Судоплатов. — Он даже не стал интересоваться, виновны они или не виновны. Только спросил, уверен ли я, что они мне необходимы? Я ответил, что совершенно уверен. Он и дал команду освободить всех, кто мне был нужен.
— Сколько человек, если не секрет?
  
— Двадцать сразу, потом ещё несколько.
— Отлично, — похвалил Михеев.
Выпили за здоровье товарища Сталина.
— Эх, хорошо сидим, — сказал Михеев. — Даже расходиться жалко. Но — надо. Голова к вечеру должна быть ясной. Давайте к делу пока. Коля, тебе сразу после Нового года будет серьёзное задание.