По прозвищу Святой. Книга четвертая (СИ)

— Давно пора, — сказал Максим. — Какое?
— Подробности позже, но готовься опять за линию фронта.
— С моими ребятами?
— Нет, на этот раз один.
— Твои ребята тоже родине послужат, не переживай, — сказал Судоплатов, укладывая на хлеб два кружочка колбасы, тонкий, почти прозрачный ломтик сыра и с аппетитом откусывая от этого бутерброда. — Я найду, чем им заняться. По полной.
  
— Поступишь в распоряжение Паши, — сказал Михеев, разливая по рюмкам. — Завтра отдыхай, а второго начнём, благословясь.
— Да что за тайны мадридского двора? — делано возмутился Максим. — Хоть намекните.
Михеев и Судоплатов переглянулись.
— Видишь ли, Коля, — сказал Судоплатов. — Последнее время у немцев активизировалась работа разведшкол. Признаемся честно, они доставляют нам кучу неприятностей. А своих людей в этих разведшколах у нас практически нет. Понимаешь, о чём я?
— Нужен засланный казачок, — кивнул Максим. — Понимаю, как не понять.
Михеев и Судоплатов снова переглянулись.
— Погоди, — сказал Михеев. — Ты откуда про казачка знаешь?
— Ничего я не знаю, — с искренностью, достойной великих актёров, открестился Максим. Он уже понял, что ляпнул, не подумав, и теперь надо выкручиваться. — Мы так говорили в моём беспризорном детстве. Засланный казачок — значит, пацан, который работает с клиентом под видом скромного домашнего мальчика. Потерялся, заблудился, от поезда отстал, переночевать негде.
— Потом ночью выносит подельникам из дома ценные вещи? — догадался Судоплатов.
— Что-то в этом роде, — улыбнулся Максим. — А что, разве у вас таких иначе называли?
— Иначе. Мы таких называли «утками».
— От «подсадная утка»? — спросил Михеев.
— Думаю, да.
— Ну вот, — сказал Максим. — У вас были «утки», а у нас «засланные казачки». Или просто «казачки», для краткости. Это как с «жадиной-говядиной».
— То есть? — не понял Судоплатов.
— Ну… Жадина-гвядина… продолжи.
— Солёный огурец, — уверенно продолжил Судоплатов. — На полу валяется, никто его не ест.
— Правильно, — сказал Максим. — И мы так говорили.
— А мы не так, — засмеялся Михеев. — Жадина-говядина пустая шоколадина!
— Тоже правильно. Ты откуда родом, не из Ленинграда часом?
— Кемляки мы, — важно сказал Михеев.
— Кемь недалеко от Ленинграда. А москвичи, к примеру, говорят «жадина-говядина турецкий барабан, кто на нём играет — противный таракан».
— Каждый раз поражаюсь, — сказал Михеев. — Откуда ты всё это знаешь?
— Просто я любознательный, — пояснил Максим и память у меня хорошая. Так что там с засланным казачком?
Максим вышел из здания НКВД в половине седьмого вечера. Уже стемнело, но Москва явно оживала после недавней осады. Казалось, даже уличных фонарей прибавилось, и горят они ярче. Вместе с окнами, которые тоже светились тёплым электрическим светом, под которым искрился и переливался на обочинах свежевыпавший снег.
Врага остановили и отбросили от столицы на каких-то полторы сотни километров, но чувствовалось, что настроение у жителей уже совершенно другое. Было ещё рано, Максим решил прогуляться и с удовольствием наблюдал за прохожими, которых тоже прибавилось. Многие из них радостно несли домой ёлки и явно не пустые сумки и пакеты.
Максим прошёл по Театральному проезду и Моховой, свернул на Воздвиженку, которая в этом времени называлась улицей Коминтерна, дошёл до Арбатской площади. Здесь, прямо из кузова полуторки продавали ёлки, и вокруг грузовика образовалась небольшая толпа.
Пришла мысль, не купить ли ёлку, но, подумав, он от неё отказался. Одной еловой лапы будет вполне достаточно.
Протолкался поближе к кузову, в котором небритый мужик в ватнике и шапке-ушанке ловко перебирал и выхватывал, елки и передавал их второму, ждущему внизу с измерительной рейкой и похожему на первого, словно брат-близнец.
— А вот кому еловую метровую! — раздавался над толпой его весёлый зычный голос. — Сам бы взял да некуда и всех денег — две полушки с гривенником!
— А продай-ка, товарищ, одну еловую лапу фронтовику, — сказал Максим. — Добавлю тебе рубль к гривеннику.
— Целый рубль? — восхитился зазывала. — Тимоха, дай фронтовику одну лапу, есть там у тебя?
— Найдётся, — мужик в кузове нагнулся, подал большую красивую еловую лапу.
— Держи, фронтовик! — зазывала вручил Максиму лапу. — Рубль себе оставь, так и быть. С наступающим!
— Спасибо, — поблагодарил Максим. — С наступающим!
В кинотеатре «Художественный», расположенном рядом со входом в метро, шло в эти новогодние дни целых два фильма: музыкальная комедия «Антон Иванович сердится» и «Александр Невский».
Максим посмотрел на расписание сеансов. Девятнадцать часов — 'Александр Невский. Начало через четыре минуты.
А что? Последний раз он смотрел «Александра Невского» ещё в детстве и, разумеется, не в кинотеатре.
Подчинившись внезапному порыву, Максим прошёл к кассам, купил билет и вскоре сидел в почти полном зале. Свет погас, где-то наверху затрещал киноаппарат, и сеанс начал
ся.
  
Глава третья
 
Сначала показали киножурнал № 114 от двадцать третьего декабря тысяча девятьсот сорок первого года. То есть совсем свежий по нынешним меркам. «Центральная студия кинохроники», — прочитал Максим титры: ' Режиссер: Р. Гиков. Операторы: А. Каиров, Н. Левитан, Г. Попов. Кинорепортаж с фронта. Освобождение Ростова-на-Дону'.
Сердце забилось сильнее.
Первые кадры — крупно газета «Известия» с передовицей «Советское знамя снова водружено над Ростовом».
«9-я и 56-я советские армии под командованием генералов Харитонова и Ремизова, — читал Максим с экрана газетную полосу, — освободили Ростов-на-Дону от немецко-фашистских захватчиков. Слава доблестным частям Красной Армии — освободителям Ростова!»
«Наша победа на Юге» — это уже передовица «Красной Звезды».
«Крепче удары по врагу!» — «Правда».
Поздравление товарища Сталина главнокомандующему юго-западного направления маршалу товарищу Тимошенко и командующему южного фронта генерал-полковнику товарищу Червиченко, а также войскам 9-й и 56-й армии. Тоже газетное.
Дальше пошли съемки живых и мёртвых.
Атаки красной конницы и пехоты. Разбитая немецкая техника и трупы немецких солдат вдоль дорог. Наше знамя на центральной площади Ростова. Трупы ростовчан, расстрелянных немцами прямо на улицах: мужчины, женщины, старики и дети. Убитые пленные красноармейцы на ростовском вокзале. Разрушенные знакомые и незнакомые дома. Слезы и клятвы живых: «Не забудем, не простим!»
Киножурнал оставил сильное впечатление. В какой-то момент Максим почувствовал, как защипало глаза, и горький комок подступил к горлу. Он любил этот город, защищал его своей жизнью и кровью, но Ростов всё равно пришлось сдать. Ненадолго, всего на восемь дней, но за это время фашисты успели натворить столько зверств, что Максим был согласен с каждым словом диктора. «Не забудем, не простим! Мы отомстим. Отомстим за всё! Жители оккупированных районов, советские граждане, ждите, мы придём! Красная Армия освободит вас от немецких разбойников и палачей. За полный разгром фашистских захватчиков! Смерть немецким оккупантам!»
А затем, словно художественное продолжение киножурнала, начался гениальный «Александр Невский».
Максим сидел в прокуренном зале, согретом не столько радиаторами парового отопления, сколько дыханием и теплом тел сотен зрителей и думал, насколько всё символично. Он, советский человек конца двадцать первого века, воевавший с врагами России на южных рубежах в невообразимо далёком две тысячи девяносто втором — девяносто третьем годах, сидит здесь, в кинотеатре «Художественный», в городе Москва тридцать первого декабря тысяча девятьсот сорок первого года, и смотрит фильм про разгром немецких псов-рыцарей русскими людьми под предводительством князя Александра Невского.
  
Вот она, живая пульсирующая нить истории.