Нина. Ожог сердца (СИ)
— На колени, тварь, — цедит, усмехаясь, Гуфар. — И не смей поднимать на меня глаз. Ты недостойна смотреть на уважаемых людей. Твое место под ногами, или между ног. Ты — просто вещь, Нина. И я, как твой хозяин, хочу от тебя избавиться. Мне самому ты без надобности.
— Вы сошли с ума, — шепчу, не сдержавшись. И тут же получаю итальянским ботинком по ребрам.
— Заткнись, — цедит Гуфар. — Ты принадлежишь мне. Захочу, тебя изобьют до смерти. Или сам застрелю. И мне ничего за это не будет. Поняла, ничтожество?
Действительно, я полностью в его власти. Убьет и никто не заметит. Вот только я не понимаю причину ненависти.
— Что я вам сделала? — всхлипываю, пытаясь унять беспредельное отчаяние, окутывающее меня с головой.
— Ты посмела пренебречь моим отцом. Такое не прощается, тварь. Теперь твоя жизнь стоит не больше использованного презерватива. Попробуй осознать этот прекрасный факт.
— Вы не имеете права, — шепчу, все еще цепляясь за здравый смысл. Средневековье какое-то! Я — свободный человек. Замужняя женщина. И если не захотела принять ухаживания другого мужчины, то это мое право.
— Я — твой господин. И чем скорее ты это поймешь, тем для тебя лучше. Своим непослушанием порку ты уже заслужила…
— Мой муж тебя найдет, сука! — выкрикиваю в ярости.
— Нет, он уже уехал, Нина, — лениво роняет Гуфар и бьет меня ногой. А потом, схватив через платок за волосы, тянет к креслу. Садится сам и, не отпуская, снова бьет куда попало. Пытаюсь вырваться или свернуться в клубок, но Гуфар пресекает мои попытки. Лишь тянет назад за волосы и смеется мне в лицо. — Твой муж искал тебя. Честно искал. Только в другом месте. Не нашел, ясное дело. А мы ему помогали. Семейство Диндар выделило в помощь людей и средства. Но все безрезультатно, как ты понимаешь.
Тихий злорадный смех оглушает словно набат. Гуфар — сумасшедший! Но от этой догадки мне не легче.
— Про Николая и прежнюю жизнь забудь. Ты туда никогда не вернешься. Лучше думай о своем месте под ногами Диндара. Я решил подарить тебя дяде. Младшему брату моего отца. Больше всего на свете он любит пустыню, верблюдов и женщин. Заметь, в такой последовательности, — ухмыляется Гуфар, обхватывая рукой мое лицо.
Тонкие холеные пальцы больно впиваются в кожу, уходят куда-то под скулы. Не могу ни головой повернуть, ни рта раскрыть.
А еще тошнотворный запах парфюма! Никогда не думала, что французские ароматы могут давать такую вонь.
С ужасом смотрю на своего похитителя. И все еще не верю, что он настроен серьезно. Так не бывает.
Мне же домой нужно! К мужу и детям!
Мозг словно сопротивляется нахлынувшей информации. Тормозит, не в силах переработать. Коля приезжал! Искал меня! Но не нашел, и не найдет никогда. Ужасная правда бьет по нервам, будто оголенный провод приложили.
— Отпустите меня, — выдыхаю с трудом. — Пожалуйста-а!
И снова получаю удар ногой.
Гуфар сильнее сжимает мое лицо, заставляя замолчать.
— Ну, порку ты уже заслужила, — ухмыляется он. — Но я не стану тебя бить. Останутся следы, и мой дядя Акрам отправит тебя обратно, а то и освободит из гребаного благородства. А мне этого не нужно. Мой дядя очень великодушен, бедуин хренов. Но у него одна проблема. Или достоинство… У Акрама вечный стояк. Даже на похоронах отца дядя просил меня найти блондинку. Вот тогда у меня пазл и сложился. Остальное дело техники. С сегодняшнего дня тебя начнут готовить. В конце недели отвезут к Акраму, в бедуинский лагерь… Будешь до конца жизни жить в пустыне… Сколько там протянешь, не знаю. Но наверняка каждый день будешь молить о смерти.
— Отпустите меня, — повторяю как мантру.
— Обратной дороги нет, Нина. И Акрам ждет. Мечтает тебе засадить… — смеется Гуфар, нависая надо мной.
«Он не шутит!» — дергаюсь в ужасе и, изловчившись, плюю в самодовольную харю.
— Уберите ее, пока не убил, — выпуская меня из рук, цедит Гуфар. Утирается брезгливо и добавляет со злостью. — Смерть — слишком большой подарок для этой дряни.
Охранник тут же подрывается с места, исполняя приказ.
— Ты совсем сошла с ума, дура, — тащит меня за шиворот. — Ты хоть понимаешь, кому в морду зарядила? — выдыхает, выталкивая в коридор.
— Спаси меня. Помоги, — лепечу еле слышно. Цепляюсь за крепкую руку, как за последнюю надежду. — Моя семья отблагодарит тебя…
— Твои родственники богаче Диндаров? — усмехаясь, уточняет парень.
— Нет, — обалдело мотаю головой.
— Тогда заткнись, — криво усмехается он и передает меня главной вороне. — Она отвратительно себя вела, Зиля. Но наш милосердный хозяин не велел пороть. Нужно сдать Акраму красивую подстилку, — лыбится он самодовольно.
— Не волнуйся, — кивает она. — Подготовим как надо.
А у меня в груди все обмирает. Все. Я пропала. Никто меня никогда не найдет в пустыне. Коле даже в голову не придет искать меня в лагере бедуинов. Остается только один выход — сбежать. Сбежать при первой возможности!
Глава 26
Подготовку к «свадьбе» Зиля начинает сразу же. Торопится, видимо, получила указания от Гуфара избавиться от меня. Сама смеется заливисто, и другие женщины радуются. Толкают меня, крутят, щипают. Нет от них спасения.
Опять насильно вливают в меня какое-то снадобье, и я чувствую себя тряпичной куклой в чужих руках. Мои кисти и ступни покрывают хной. Что-то пишут арабской вязью, рисуют и снова смеются.
А я не могу собрать себя в кучу. Если бы не спасительное отупение, взвыла бы сейчас от отчаяния и страха.
Коля был и уже уехал! Теперь точно он меня не найдет. Что сказал детям? Как они пережили мое исчезновение? Как он сам?
Нашел ли утешение в объятиях Мани или горюет в одиночестве?
Представляю мужа на нашей кровати. Глаза закрыты, губы сжаты в тонкую линию, а на скулах желваки ходят. И сердце екает от боли. За себя, за нашу семью, за наше украденное счастье и мою жизнь. Все поломала проклятая Маня. Я не виню Гафура. Он — сумасшедший дурак с деньгами. Привык, что любое его желание исполняется по щелчку пальцев.
А вот Гусятникова… Что я ей плохого сделала? Почему она так? На что купилась?
Мозг не позволяет до конца пасть духом. Выбираться надо. Выгрызать себе свободу зубами, выцарапывать когтями. Орать в голос, но найти посольство и нашего консула.
Но пока… Надо просто выжить. Не сопротивляюсь. Даю себя «украсить». Пока все равно не сбежишь.
Какими-то допотопными щипцами мне завивают чуть отросшие волосы, превращая меня в убогую проститутку. Но, видимо, в глазах женщин, глумящихся надо мной, я и есть путана. Объяснить бы, взмолиться…
Но никто не поверит.
Мне красят лицо, грубыми жестами нанося какой-то полузасохший мэйк. Рисуют стрелки во все глаза, смазывают губы вонючей помадой.
А затем надевают тонкие полупрозрачные красные шаровары с прорехой между ног и длинную расшитую золотым шелком красную тунику. Подпоясывают все это безобразие золотым кушаком с каменьями и снова вертят как куклу.
— Хорошо, — цокает языком Зиля, старшая надзирательница. Но заметив у меня на ногах все те же черные тапки, гневно окликает кого-то из подчиненных. — Нет! Босиком лучше! — выговаривает она на арабском.
И я с ужасом понимаю… что понимаю!
На голову мне накидывают красную вуаль, поверх — золотую сетку. Закрепляют сзади, сильно стягивая на горле.
Даже дышать трудно.
Инстинктивно пытаюсь ослабить давление, но тут же получаю по рукам.
— Угомонись, мерзавка!
Все правильно. Подарок не должен выражать свое мнение. Я — вещь, которую готовят к переходу права собственности.
«Спасибо, Маня! — чтобы не разреветься, закусываю губу. — Я выберусь из этой клетки. Обязательно выберусь. И лично тебе отомщу. Еще не знаю как. Сейчас главное — удрать из этого дурдома. Но если останусь жива…»
Не успеваю додумать, как на меня сверху надевают мешок. Самый настоящий мешок. Черный и непроницаемый. До самых пят. Длинный, как саван.