Шпионское грузило

Кивнув, Макс облизал губы. Потеря крови ослабила его: мысль о возможности столкновения с русским военным патрулем вызвала спазму желудка. Его бумаги не выдержали бы изучения под лучом полицейского фонарика. Они был подделаны не лучшим образом.
Он понимал, что Бернард не увидит его сомнений: маленькое помещение целиком было погружено в темноту, если не считать слабого мерцания жутко чадящей керосиновой лампы, фитилек которой был еле виден, и отблесков огня в очаге, падавших лишь на носки обуви, но Qui tacet, consentiré videtur, то есть молчание – знак согласия. Макс, подобно многим другим нью-йоркским копам, ходил по вечерам на вечерние курсы, изучая законодательство. Даже сейчас он помнил несколько основных статей. Но более существенным для понимания их сегодняшнего положения был тот факт, что Макс отлично представлял, что значит пересечь при лунном свете сто пятьдесят километров саксонских долин, а Москва отдала безоговорочный приказ остановить их любой ценой, что позволяет любому солдату или полицейскому, держащему палец на спусковом крючке, выпустить очередь в каждого незнакомца, оказавшегося на мушке.
  
Бернард ткнул тяжелым ботинком цилиндрическую печку и невольно вздрогнул, когда дверца ее открылась и оттуда вывалился пылающий сверток. Несколько мгновений, пока пламя не померкло, в его золотистом свете он разглядывал потемневшие края газет, вылезающие из-под обоев у дверного косяка, облупившийся эмалированный рукомойник и снаряженные рюкзаки, которые лежали возле дверей на тот случай, если им спешно придется сниматься с места. И он увидел Макса, белого как простыня, который выглядел… как и должен выглядеть человек далеко не первой молодости, потерявший слишком много крови и которому нужно было бы лежать в палате интенсивной терапии, а не пробираться зимой по Северной Германии. Затем комната снова погрузилась в темноту.
– Значит, два часа? – переспросил Бернард.
– Не буду спорить. – Макс тщательно пережевывал последние крошки ржаного хлеба, который был изумительно вкусен, но Макс размалывал крошки в кашицу и лишь потом постепенно глотал. Самая лучшая рожь в мире растет в районе Мекленбурга, из нее пекут самый лучший хлеб. Но больше его не оставалось, и оба были голодны.
– Это меняет дело, – с наигранным воодушевлением сказал Бернард. Они редко по-настоящему спорили. Макс предпочитал, чтобы молодые люди на практике убеждались в правоте его предсказаний. Тем более сейчас.
– Я не собираюсь вызвать враждебность к себе у парня, который вот-вот возглавит немецкий отдел, – мягко произнес Макс, закручивая ус с одной стороны. Он старался не думать о боли.
– Ты так считаешь?
– Не морочь мне голову, Бернард. Кто там есть еще?
– Дики Крайер.
– Как раз то, что надо, – сказал Макс. – По сути, ты же презираешь Дики, не так ли? – Бернард неизменно попадался на эту приманку, и Макс любил поддразнивать его.
– Он вполне справится.
– Так вот, у него нет ни малейшего шанса. Он слишком молод и совершенно неопытен. Ты же на передовой линии; и теперь-то ты получишь все, что твоей душе угодно.
Бернард не ответил. Мысль была достаточно приятной. Ему было тридцать с солидным хвостиком, и, несмотря на свое неприятие кабинетной работы, он не хотел бы кончать жизнь, как бедный старый Макс. Максу же ничего не светило. Он был слишком стар, чтобы стрелять на бегу, вламываться в чужие дома и удирать от пограничников, но он ничего больше не умел делать. То есть ничего иного, что могло бы дать ему средства к существованию. Попытка Бернарда убедить отца, чтобы тот предоставил Максу место инструктора в тренировочной школе, была отвергнута. Макс ухитрялся наживать врагов где надо и не надо. Отец Бернарда никогда бы не смог найти с ним общий язык. Бедняга Макс, которым Бернард безмерно восхищался, ибо видел, как тот делал дела, которые никому бы не были под силу. Но одному лишь Небу известно, как он завершит свое бытие. Да, работа за письменным столом в Лондоне станет как нельзя более подходящим этапом в карьере Бернарда.
Никто из них не проронил ни слова. Последние несколько миль Бернард тащил все их имущество. Они оба были измотаны до предела и, как солдаты в бою, не упускали возможности передохнуть. Задремывая, оба они спали вполглаза. Это было все, что они могли себе позволить, пока не пересекут границу и не окажутся вне опасности.
Прошло минут тридцать, и треск двигателя вертолета сразу вернул их к бодрствованию. Вертолет – средних размеров, не транспортный – медленно двигался на высоте не более тысячи футов, судя по доносившемуся звуку. Это было явно плохой приметой. Германская Демократическая Республика была далеко не богата, и если уж поднялась в воздух машина, стремительно пожирающая горючее, то только в связи с серьезным делом.
– Вот дерьмо! – произнес Макс. – Эти подонки нас ищут. – Несмотря на напряжение, прозвучавшее в голосе, говорил он тихо, словно люди в вертолете могли его услышать.
Два человека сидели в темном помещении, не разговаривая и не шевелясь: они только слушали. Напряжение стало почти невыносимым. Вертолет летел не по прямой линии, что являлось еще более плохой приметой, – значит, он прочесывал район поисков. Он то и дело ложился на другой галс, но держал в поле зрения соседнюю деревню. Он засекал все, что шевелится, – движение любого рода. Снаружи лежали глубокие снега. И с рассветом ничто и никто не сможет сдвинуться с места, не оставив предательских следов.
В этой части света достаточно было просто выйти за дверь, чтобы вызвать подозрение. Здесь с наступлением темноты никто ни к кому не ходил в гости, местные обитатели простые люди, крестьяне – и ничего больше. Они не знали, что такое специально приготовленные обеды, что могло служить поводом для встреч, у них не было денег на рестораны. Что же касается гостиниц, то кому бы понравилось провести тут хоть одну ночь, если и носа нельзя высунуть.
Звук вертолетного двигателя внезапно заглох, словно машина нырнула за лесистый склон горы. Немного погодя в ночи опять воцарилось молчание.
– Давай выбираться отсюда, – сказал Макс. Внезапно сняться с места – это противоречило планам, но Макс еще в большей степени, чем Бернард, подчинялся импульсам. Он руководствовался «предчувствиями». Сложенной газетой он обернул руку на тот случай, если кровь начнет просачиваться через полотенце. Затем наложил ремешок на рукав пальто, и Бернард туго затянул его.
– О'кей. – Бернарду давно уже было ясно, что у Макса – несмотря на его неспособность обрести нечто вроде домашнего уюта или использовать свои профессиональные способности для успешного устройства в жизни – было непревзойденное чутье на приближение какой бы то ни было опасности. Без промедления и даже не вставая со стула Бернард, нагнувшись, подтянул к себе котелок с водой. Сняв несколько колец с печной конфорки, он выплеснул воду в огонь. Точнее, он лил ее медленно и осторожно, но и в этом случае поднялся столб пара.
Макс хотел было остановить его, но мальчишка оказался прав. Лучше сделать это сейчас. По крайней мере этот проклятый вертолет не висит у них над трубой. Когда огонь погас, Бернард забросал угли холодным пеплом, хотя, если их застукают, эта предосторожность не поможет. И пятна крови останутся на полу, да и чтобы окончательно остудить печку, потребуется много галлонов воды, но это могло бы создать впечатление, что они снялись с места значительно раньше, и спасти их, если они укроются где-то поблизости.
– Двинулись. – Макс вынул пистолет. Это был «зауэр» 38-й модели, компактное автоматическое оружие времен нацизма, когда оно было в ходу среди высших армейских чинов. Прекрасный пистолет, приобретенный Бернардом у одного из своих знакомых в подпольном мире Лондона, где сомнительные друзья Бернарда соперничали с кругом его знакомых в Берлине.
  
Бернард наблюдал за Максом, когда тот старался передернуть затвор, чтобы загнать гильзу в патронник. Ему пришлось сменить руку, и его лицо исказила гримаса боли. Смотреть на него было грустно, но Бернард промолчал. Справившись с задачей, Макс спустил взведенный боек, так что пистолет можно было мгновенно пустить в ход, сведя на нет риск случайного выстрела. Макс засунул пистолет в наплечную кобуру.