Владелец и собственность (ЛП)

Он задумался.
— Главная потеря — вино. Те две бутылки были последними «Баритета-22». Стоили они, хотите верьте, хотите нет, четверть того, что я заплатил за неё. Белье машина почистит. К счастью, Ранис в этом немного отсталая — она, похоже, даже не поняла, насколько бессмысленным был этот вандализм. Придется перепрограммировать вентиляцию и фотоэлементы, но это быстро.
— А мастерская? — тихо спросил Пав.
  
— Пусть пока всё остается как есть. Она поможет тебе убирать, если понадобится.
Пав всё еще выглядел расстроенным.
— Не переживай, Пав, — вдруг в глазах Гарида блеснула искра. — Только представь, чего мы избежали. Она могла просто зайти в зал заседаний и сесть на колени к заместителю министра.
Перед мысленным взором Пава пронеслась яркая, чудовищная картина во всех подробностях. Он зажмурился. А потом расхохотался. Гарид тоже рассмеялся, и даже Арлебен, фыркнув, разразился смехом до слез.
— Пожалуй, нам стоит быть благодарными, что она этого не сделала, — прохрипел Арлебен, переводя дух. — Как думаете, она понимала, что творит?
Это наказание не было смешным, решила я. Пытаясь отвлечься от боли, я думала о Хозяине, о своей недолгой свободе, о сексе — о чем угодно. Ничего не помогало. Боль была такой, что я то и дело всхлипывала сквозь кляп. Ноги невыносимо ныли. Я переминалась с ноги на ногу, но лодыжки были скованы вместе, не давая двинуться. Руки, скрученные за спиной, онемели. От огромного кляпа ныла челюсть, а рот заполняла отвратительная горечь. Кляп был прикреплен к стене передо мной, не давая опустить голову.
Время в шкафу потеряло всякий смысл. Оно текло, густое и вязкое, без начала и конца. В темноте чулан словно разрастался, превращаясь в бесконечный коридор, уходящий в никуда. Конец моему заточению казался далекой, почти нереальной абстракцией. Реальностью была лишь бесконечная череда страданий.
После побега меня несколько часов продержали связанной на твердом полу под лестницей, пока не пришел Арлебен. Он был в удивительно хорошем настроении. Перекинув меня через плечо, всё еще спеленутую ремнями, он отнес меня в комнату с экраном. Было уже поздно, я никого не видела, хотя слышала шаги на кухне.
Меня никогда еще не наказывали так методично и тщательно. Поначалу я даже была готова принять всё с раскаянием, особенно когда заглянул Хозяин. Я бы с радостью приняла от него что угодно, лишь бы он сам взял в руки трость. Но он лишь мельком взглянул на меня — непроницаемым взглядом, который я не смогла расшифровать. Перебросился парой слов с Арлебеном и ушел.
Я знала, что не заслуживаю пощады. Но я также знала, что это наказание назначил он, и это немного утешало. Когда порка продолжилась, я даже была рада, что меня так крепко держат ремни — иначе я бы точно попыталась вырваться. Меня наказывали. Не игнорировали.
Но очень скоро я бы сделала всё, чтобы меня снова игнорировали. Боль стала невыносимой. Я знала, что заслужила это — только эта мысль и удерживала меня в когтях чудовищной агонии. Но как же я хотела снова оказаться на своем тихом коврике! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — хотелось кричать мне сквозь кляп, — прости меня, я больше никогда, пожалуйста, хватит! Но Арлебен методично покрывал мою кожу синяками, и каждый новый удар ложился на равном расстоянии от предыдущего. Он старался. От боли я почти теряла сознание.
Оставить меня стоять на израненных ступнях на всю ночь было жестоко. Странно, но раньше я бы никогда не назвала обращение Хозяина жестоким. Я мучительно размышляла об этом, и это немного отвлекало. К утру я поняла разницу.
Впервые за многие месяцы возбуждение не притупляло боль. О, раньше он наказывал меня и жестче. Но почему-то даже тогда всё происходящее — связанность, беспомощность, подчинение Хозяину — превращало боль в нечто иное, почти в экстаз. Но не сейчас. Сейчас он заставил меня страдать. По-настоящему. И это было жестоко.
Ближе к концу, сквозь пелену мучений и истощения, меня посетило озарение. Сначала смутное, оно постепенно обрело четкость. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что ничего нового я не открыла. Но тогда это стало откровением.
Я поняла, что заслужила это наказание не только за свое возмутительное поведение, но и за то, что посмела считать, будто имею право на внимание Хозяина. Кто я такая, чтобы думать, что у меня есть какие-то права? Я забыла, что я всего лишь вещь, которую он использует для своего удовольствия.
И, наконец, с усталым внутренним вздохом я приняла: он ничего мне не должен. Пока он держит меня в безопасности, кормит и заботится о моем здоровье, он волен делать со мной всё, что захочет. Или не делать ничего.
Дверь чулана открылась, ослепив меня светом. Большие руки отстегнули ремни и подняли меня, снимая вес с моих бедных, израненных ног. Я бы заплакала от облегчения, если бы у меня остались слезы. Пав — это был он — перекинул меня через плечо и вынес из дома в прохладу раннего утра. За сараем он спустил меня на землю, давая понять, что это шанс справить нужду. Было трудно — обезвоживание и неудобная поза давали о себе знать, но в конце концов получилось. Он вытер меня тряпкой, завел в сарай и приковал ошейником к цепи в дальнем углу.
Появился Арлебен с питьем. Я почти не чувствовала вкуса после всей этой ночи, но прохладная влага была спасением. Они расстегнули мои руки и, придерживая за запястья, заставили размять затекшие плечи. Они болели невыносимо. Через минуту они снова примотали мои запястья к бедрам, а кляп сменили на привычную уздечку. К счастью, уздечка была чистой и не имела вкуса.
--
Мне отчаянно хотелось лечь и отдохнуть. Длина цепи и то, как были скручены мои запястья, явно указывали на то, что именно это они и задумали — чтобы я могла лечь. Но они ещё не закончили. Пав поставил меня на колени, пригнув голову к полу, и Арлебен дважды коротко, но сильно ударил меня тростью по ягодицам, и ещё дважды — по бёдрам. Смысл этих ударов стал ясен, как только они ушли: я не могла ни сидеть, ни лежать, не причиняя себе боли.
Они оставили меня в этом сарае на три дня. По крайней мере, мне казалось, что прошло три дня. В какой-то момент я потеряла счёт времени, и, несмотря на смену дня и ночи, у меня было ощущение, что я здесь уже несколько недель. Днём было жарко, ночью — холодно. Отопление работало ровно настолько, чтобы я не замёрзла насмерть. Мне уделяли ровно столько внимания, сколько требовалось, чтобы я была сыта, напоена и более-менее чиста. В остальном меня просто оставили. Всё моё тело было сплошным синяком.
А Хозяин так и не пришёл.
Он не пришёл. Я не знала, придёт ли он когда-нибудь вообще. Каждый болезненный след от его плети мог быть знаком его заботы, а мог быть просто уроком для строптивой рабыни, которую он когда-нибудь передаст другому, когда у него будет время. Или, может, я никогда не выйду из этого сарая. Я ведь здесь уже несколько недель, правда? Нет… всего два дня.
Мои жалкие мысли кружились в голове по замкнутому кругу, безжалостно и бесконечно. Но в этом бессмысленном водовороте был центр — мягкий и тёмный. Если бы я могла отпустить всё, я бы нырнула в него и обрела покой. Если бы только мой неугомонный мозг заткнулся… Побои помогли. То давление, под которым я жила, беспомощность, острое сексуальное разочарование — всё это толкало меня к тому, чтобы перестать думать, просчитывать, угадывать и взвешивать шансы. Мой измученный разум метался от одного бессловесного страха к другому и то и дело натыкался на что-то твёрдое, причиняющее боль.
  
Мастерская и взгляд Арлебена. Безжалостная трость, пляшущая по моим ладоням и ступням. Я, ползающая у ног Хозяина, а его улыбка — как острый нож, разрезающий меня изнутри.
Однажды ночью, свернувшись в клубок в темноте сарая, я смотрела на звёзды сквозь единственное окошко. Раны саднило от жёсткого пола, кляп распирал рот. И от этой всепоглощающей усталости я вдруг провалилась в то самое тёмное место. Там было спокойно и безопасно. Там я не была одна. Я парила в пустоте, и это пространство постепенно расширялось, пока не стало размером со Вселенную, а вокруг меня смыкались Его огромные руки, обнимающие саму тьму.