Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)
Когда он закончил, я поспешно натянула одежду, чувствуя себя невероятно уязвимой в этом чужом, мужском пространстве.
— Как тебя зовут?
— Даша.
— А я — Лев.
Надо же, а ему идет это имя.
— Тебе нужно сменить одежду, — заявил Лев, прерывая тягостное молчание. Его голос не предлагал, а констатировал факт. — Ты промокла насквозь, и дрожь у тебя не только от испуга. Простынешь — мне будет больше хлопот.
Он повернулся и снова скрылся в глубине дома, оставив меня одну с трепещущими мыслями. «Хлопот». Значит, я для него — проблема. Неожиданная, нежеланная, но которую он, в силу каких-то своих правил или инстинктов, не может выбросить обратно в бурю. Эта мысль почему-то успокаивала. Здесь, в его власти, я была всего лишь помехой, обузой. А не мишенью, не ставкой в игре. В этом была горькая, но чистая правда.
Через минуту он вернулся, держа в руках сложенную стопку ткани: просторную фланелевую рубашку темно-синего цвета и толстые, грубоватые шерстяные носки.
— Здесь, — он кивнул в сторону узкой двери рядом с печью. — Комната для гостей. Там есть вода и полотенца. Переодевайся. Я подброшу дров.
Он протянул мне вещи, и наши пальцы едва соприкоснулись. Снова эта вспышка — не электрическая, а глубокая, волновая, будто что-то внутри него отозвалось на что-то внутри меня. Я отдернула руку, словно обожженная, и поспешила к указанной двери, чувствуя его взгляд у себя на спине.
Глава 6
Дверь в гостевую комнату закрылась за мной с тихим, но твердым щелчком. Комната для гостей оказалась крошечной, но невероятно уютной. Небольшое окно, сейчас плотно завешенное темной тканью, деревянная кровать с матрасом, застеленным грубоватым, но чистым бельем, и даже маленький комод из темного дерева. На полу — шкура какого-то зверя, мягкая и густая. Вся обстановка дышала строгой, мужской практичностью, но в ней была своя, особенная забота. Как будто этот уголок, вопреки аскетизму всего дома, старались сделать по-настоящему теплым для редких посетителей.
Я положила на кровать одежду, которую дал Лев, а сама сняла с себя свитер и прилипшие к телу джинсы с носками, которые были насквозь мокрыми. Хорошо хоть верхняя часть суха. Все-таки новенькая куртка у меня теплая и влагу не пропускает в отличие от джин и сапог.
Подойдя к кабине, я обнаружила, что дверь в нее тоже была деревянной, резной, будто специально сделанной под стиль дома. Внутри все сверкало чистотой. Я повернула ручку смесителя — и через мгновение из лейки хлынула горячая вода. Настоящая, почти обжигающая, под хорошим напором. Откуда здесь, в глуши, водопровод? Наверное, скважина и насос. Лев явно не собирался отказываться от удобств.
Стянув с себя оставшуюся одежду, я оставила ее бесформенной кучей на полу и шагнула под струи. Первый контакт с водой заставил меня вздрогнуть — кожа отозвалась болезненным покалыванием, будто оживая после анестезии. Но почти сразу же это ощущение сменилось волной блаженного, почти животного облегчения.
Я стояла так долго, пока вода не начала остывать. Выключив ее, я натянула на себя огромную рубашку Льва. Ткань, мягкая от многочисленных стирок, пахла тем же лесным, дымным ароматом, что и он сам, но слабее, приглушеннее. Рубашка болталась на мне, как мешок, свисая почти до колен, а рукава пришлось закатать в несколько оборотов. Я натянула толстые носки, которые оказались невероятно теплыми, и, наконец, взглянула на свое отражение в зеркале над раковиной.
Лицо было бледным, почти прозрачным, синяк под глазом только начинал проявляться синевой, а на виске краснела обработанная ссадина. Волосы, мокрыми прядями падали на плечи. Я выглядела потерянной, разбитой, чужой в этом зеркале, в этой огромной чужой рубашке, пахнущей чужим, доминирующим запахом. И все же… в глазах, которые смотрели на меня, была не только растерянность. Была тихая, осторожная решимость. Я была жива. Несмотря на предательство, несмотря на аварию, несмотря на снежную ловушку.
Собрав свои мокрые вещи, я их постирала и повесила сушиться. Надеюсь, что до завтра хотя бы они высохнут.
После этого я вернулась в общую комнату.
Тепло от печи обволокло меня, как одеяло. Лев стоял у открытой топки, подбрасывая в огонь очередное полено. Он слышал, как я вышла, но не обернулся сразу. Я воспользовалась моментом, чтобы рассмотреть его в деталях, без острого страха первой минуты.
Он был даже выше и шире в плечах, чем мне показалось сначала. Движения его, даже такие простые, как бросок дров в огонь, были наполнены сдержанной грацией хищника. Казалось, он тратит ровно столько энергии, сколько необходимо, не больше. Он носил простые темные брюки и серую футболку, обтягивающую мощный торс. Мышцы играли под тканью при каждом движении. Это была не накачанная красота спортзала, а функциональная сила, отточенная самой природой для выживания, для скорости, для власти.
Он закрыл чугунную дверцу печи, повернулся и наконец посмотрел на меня. Его янтарные глаза медленно, детально прошли по мне — от кончиков волос, капающих на ткань его рубашки, до носков на моих ногах. Этот взгляд был не оценочным в привычном человеческом смысле. Он был сканирующим, изучающим, как будто Лев пытался понять не просто мой внешний вид, а мое состояние, мою угрозу или мою уязвимость. Под этим взглядом я снова почувствовала жар на щеках.
— Присаживайся, — сказал он, наконец отводя глаза и кивая в сторону большого дубового стола. На нем уже стояла керамическая кружка, откуда поднимался легкий пар. — Чай с травами. Поможет успокоиться и согреться изнутри.
***
(не) желанная невеста для злодея: Kvsp9Zco
Глава 7
Я молча подошла и опустилась на скамью. Кружка была тяжелой, теплой в ладонях. Я сделала маленький глоток. Напиток оказался горьковатым, с сильным травяным послевкусием — мята, что-то древесное, возможно, шиповник. Но тепло действительно начало разливаться внутри, успокаивая последние отголоски дрожи.
Лев двинулся к противоположному концу комнаты, к простой кухонной зоне со столешницей и раковиной. Он начал что-то делать, доставая из шкафов продукты: хлеб, кусок сыра, колбасу.
— Спасибо, — тихо сказала я, разбивая тяжелое молчание. — За то, что вытащил. И за… все.
Он на мгновение замер, затем продолжил нарезать хлеб ровными, точными ломтями.
— Не за что. Не смог бы оставить, — его ответ прозвучал просто, как констатация факта. Никакого геройства, никакой сентиментальности. Просто правило, которому он следует. — Метель будет бушевать всю ночь. Может, и завтра не утихнет. Дорогу заметет основательно. Тебе отсюда не выбраться.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Я отрезанная от мира. Запертая здесь. С ним.
— А… а телефон? — спросила я, вдруг вспомнив. — У меня в куртке…
— Не ловит, — отрезал он, даже не оборачиваясь. — Здесь никогда не ловит. Ближайшая вышка далеко, а сейчас, в такую погоду… — Он махнул рукой, закончив мысль жестом.
Значит, связи нет. Никакой. Никто не знает, где я. Ни бабушка, к которой я так стремилась… ни Алексей. Мысль о нем снова кольнула, острая и ядовитая. Он наверняка уже звонил. Сначала с наигранным беспокойством, потом, возможно, с раздражением. А потом… а потом, наверное, решил, что его «наивная идиотка» наконец просекла его игру и сбежала. Что он ощутил в этот момент? Разочарование, что новенькой машины ему не видать?
Меня охватила новая волна стыда и гнева — на себя, на него, на всю ситуацию. Я сжала кружку так, что костяшки пальцев побелели.
— Тебя что-то гложет, — вдруг произнес Лев. Он сказал это не как вопрос, а как диагноз. Он поставил передо мной тарелку с простой, но аппетитной нарезкой и сел напротив, через весь ширину стола. Его взгляд снова был на мне, проницательный и неумолимый. — И это не только авария. От тебя… пахнет болью.
Я вздрогнула. От тебя пахнет болью. Он говорил об этом так же прямо, как о погоде. И я вдруг поняла — он действительно может это чувствовать. Не просто догадываться, а воспринимать на каком-то животном, обонятельном или инстинктивном уровне. Мне стало не по себе. Я отодвинула тарелку.