Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)

— Это не ваше дело, — выпалила я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала.
Лев не шелохнулся, только его глаза, эти пронзительные янтарные глубины, сузились на долю секунды. Казалось, он не столько обиделся на резкость, сколько анализировал её источник, как охотник определяет направление ветра по шелесту листьев.
— Возможно, — наконец произнес он, и его голос звучал глухо, будто доносясь из-под толстого слоя льда. — Но когда раненый зверь заползает в мою берлогу, его боль становится и моей проблемой. Она привлекает внимание. Она мешает спать. И она пахнет. Слишком сильно.
  
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он говорил метафорами, но в его устах они переставали быть просто красивыми оборотами. Это был буквальный, звериный взгляд на мир. Я была раненым зверем в его владениях. Нежеланным, пахнущим бедой гостем.
— Я… мне просто нужно было уехать, — сорвалось у меня, слабая попытка оправдать свое появление здесь, в его лесу, в его жизни. — Срочно. И тут эта метель…
— Люди не уезжают так срочно в такую ночь, — он отрезал, отхлебнув из своей кружки. Он пил что-то темное, возможно, просто воду. — У них есть дома, планы, другие люди. Ты бежала. От кого? 
  
Глава 8
 
Вопрос повис в воздухе, острый, как бритва. Я потупила взгляд в свою тарелку, но еда казалась мне несъедобной. Как я могу рассказать этому дикому, могущественному существу о мелкой, пошлой человеческой подлости? О том, как меня, дуру, купили на дешевую сказку? Это казалось таким ничтожным на фоне бури за стенами, на фоне его первобытной, неотменимой реальности.
— Его зовут Алексей, — прошептала я, сжимая и разжимая пальцы на кружке. — Он оказался не тем, кем я его считала. Это банально и глупо.
Лев молчал, и это молчание было хуже любых допросов. Оно давило, заставляло говорить дальше, заполнять пустоту, которую он создавал вокруг себя просто своим присутствием.
— Он… он оборотень, — вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как меняется атмосфера в комнате. Не то чтобы Лев напрягся — его тело и так всегда казалось готовым к движению. Но что-то в его позе, в угле наклона головы изменилось. Внимание стало абсолютным и сфокусированным. — Я думала… Мне сказали, что я его Истинная пара.
Я рискнула взглянуть на него. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря, куда более страшная, чем та, что за окном. В них плескалось что-то древнее и яростное — презрение, гнев, а может быть, и отголосок боли.
— Истинная пара, — повторил он, и слова эти прозвучали на его языке как проклятие. Он произнес их с горькой, почти животной насмешкой. — Красивая сказка для городских щенков, которые забыли, что такое настоящая связь. Она не объявляется громогласно. Её не используют как приманку.
— Он поспорил, — проговорила я, и голос мой дрогнул. Стыд снова накатил, горячий и унизительный. — Поставил на то, что… что я доверюсь ему. До конца. Это была игра. А я…
— Ты поверила, — закончил он за меня. Не осуждающе. Констатируя факт. — Потому что хотелось верить. В волшебство. В избранность. Так хотелось верить…
Он встал, и его тень, гигантская и нечеткая, заплясала по стенам, сливаясь с тенями от поленьев. Он подошел к небольшому окну, приоткрыл ставню и посмотрел в черную, бушующую мглу.
— Метель крепчает, — сказал он, больше самому себе. — И твой… городской щенок, если у него есть хоть капля чести, должен сейчас рвать и метать. Истинная пара или нет, но его самка исчезла. Инстинкт должен кричать ему об… опасности.
Слово «самка», брошенное так просто, резануло слух. Оно стирало всю романтическую шелуху, весь придуманный мною пафос, обнажая голую, звериную суть ситуации. Я не была для Алексея возлюбленной или избранницей. Я была добычей, которую он почти загнал в угол. А теперь добыча ускользнула. И этот факт, озвученный чужим, низким голосом, странным образом принес облегчение. Это была правда. Горькая, простая, без прикрас.
— Честь? — я горько усмехнулась, отодвигая тарелку. Аппетита не было и в помине. — У него её нет. Только амбиции и желание доказать что-то своему приятелю. Он даже искать не станет.
Его лицо, освещенное теперь только дрожащим светом огня, казалось вырезанным из темного гранита. Но в глубине тех янтарных глаз что-то шевельнулось — не мягкость, нет. Скорее, понимание. Глубокое, безжалостное понимание природы подобных существ.
— Возможно, — согласился он, и в его голосе впервые прозвучали оттенки чего-то, кроме нейтральности. Что-то похожее на презрение. — Тогда тебе повезло вдвойне. Один раз — что избежала участи стать трофеем в жалком споре. Второй — что выжила в этой вьюге и попала сюда, а не к медведю в берлогу или в сугроб, из которого уже не выбраться.
«Повезло». Сидеть в заточении у незнакомого оборотня в разгар снежного апокалипсиса и считать это везением. Ирония ситуации была настолько чудовищной, что у меня вырвался короткий, нервный смешок, больше похожий на всхлип.
— Да, просто сказочно везёт последние сутки. Прямо поток удачи.
  
Глава 9
 
Слова Льва повисли в воздухе горькой шуткой, от которой мне стало одновременно и смешно, и бесконечно грустно. Лев отвернулся от окна, и его лицо, освещенное теперь только неровным светом пламени, казалось вырезанным из древнего, темного дерева. Взгляд его был тяжёлым, усталым, но все таким же неумолимо ясным.
— Ты истощена, — констатировал он. — Физически и эмоционально. Телу нужен отдых, чтобы зажили ушибы. А душе… — Он слегка запнулся, как будто подбирал человеческое, а не звериное слово. — Чтобы утихли раны. Гостевую комнату я показал. Иди. Спи.
Это не было предложением. Это был приказ, высказанный тихим, низким голосом, который вибрировал в самой гуще тишины, наступившей после его слов. Во мне что-то взбунтовалось — остаток гордости, может быть, или просто страх остаться наедине с собственными мыслями в темноте чужого дома.
— Я не уверена, что смогу, — призналась я честно, глядя на свои пальцы, туго сплетённые на коленях. Внутри всё еще трясло, но теперь не от холода, а от этой странной, натянутой как струна тишины между нами.
— Попробуй, — сказал он, и в его голосе неожиданно прозвучала твёрдая, почти отеческая нота. — Лекарства от прошлого я дать не могу. Но тишину и безопасность — могу. Ничто здесь тебе не угрожает. Ни метель снаружи, ни… — Он сделал крошечную паузу, и его взгляд на мгновение стал таким пронзительным, что я почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Ничто внутри этих стен.
Он подошел к печи, проверил задвижку, сделал еще пару незначительных движений, наводя порядок в своём пространстве. Каждое его действие было наполнено абсолютной уверенностью хозяина этой территории. И в этой уверенности, как ни парадоксально, было спокойствие. Пока я здесь, под его кровом, я подчиняюсь его законам. А его первый закон, кажется, гласил: «Не дам погибнуть».
— Спокойной ночи, Даша, — произнес он, не оборачиваясь, его широкие плечи были обращены ко мне, а сам он будто растворялся в полумраке комнаты.
Ответ застрял у меня в горле. Я просто кивнула, хотя он вряд ли видел этот кивок, поднялась и направилась к узкой двери в гостевую комнату. Дерево было прохладным под пальцами. Я закрыла дверь за собой, но не стала задвигать щеколду — какой смысл? Если он захочет войти, тонкая деревянная преграда его не остановит. Но я почему-то была почти уверена, что он не войдет. Он сказал «спи» — и это значило, что всё остальное его не касается.
Комната поглотила меня тишиной. Здесь не было слышно воя ветра так явно, только приглушенный, далекий гул, будто дом дышал глубоким, размеренным дыханием. Я погасила небольшой светильник, оставшись в темноте, прорезаемой лишь тонкой полоской света из-под двери. Сняла огромную рубашку и носки, и скользнула под прохладное, грубоватое льняное покрывало. Матрас оказался на удивление удобным, пружинящим под телом.
  
И вот я лежала. В темноте. Одна.