Новый год с Альфой. Пленники непогоды (СИ)

Именно этого момента я боялась больше всего. Пока был шок, пока был разговор, пока была хоть какая-то внешняя активность — не было времени думать. Теперь же мысли, как стая голодных ворон, набросились на меня, разрывая на части.
Алексей. Его смех за дверью. Слова «наивная идиотка». Как я могла? Как я могла не почувствовать фальши? Я закрыла глаза, но под веками немедленно вспыхнули образы: его нежная улыбка, его рука на моей щеке, его слова о будущем, о том, как нам повезло… Каждое воспоминание, прежде такое сладкое, теперь было отравлено, пропитано ядом его истинных намерений. Стыд снова обжег меня изнутри, жаркой, невыносимой волной. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но боль в плече и виске, притихшая на время разговора, теперь заныла с новой силой, отзываясь на каждый поворот.
  
А потом… Лев. Его появление в снежном аду. Сила, с которой он вырвал дверь. Его руки, несущие меня сквозь бурю. Его глаза — то дико горящие золотом, то глубокие и тёмные. Его прикосновения, когда он обрабатывал раны — безличные, но от них по телу разбегались странные искры. Его запах — дым, хвоя, снег и что-то глубокое, звериное, от чего кружилась голова.
Контраст был ошеломляющим. Алексей — красивый, ухоженный, говоривший правильные слова и оказавшийся гнилью внутри. Лев — дикий, грубый, немногословный, но в каждом его жесте, в каждом взгляде сквозила пугающая, первозданная честность. Он не обещал мне сказку. Он даже не обещал, что всё будет хорошо. Он просто сказал: «Ты в безопасности». И почему-то в этот момент я верила ему больше, чем всем клятвам Алексея.
От этих мыслей в груди стало тесно и горячо. Я сбросила одеяло, но тут же замерзла и натянула его обратно. Время тянулось невыносимо медленно. Я считала удары собственного сердца, прислушивалась к отдаленному гулу бури, к скрипам старого сруба. Казалось, прошла целая вечность, но полоска света под дверью всё так же светилась — значит, он ещё не лёг. Что он делает? Сидит у огня? Читает? Смотрит в пламя и думает о назойливой, проблемной гостье, нарушившей его уединение?
Постепенно физическое истощение начало брать верх над метанием души. Тело, избитое аварией, заледеневшее и затем отогретое, требовало своего. Мысли становились все более обрывистыми, путанными. Образы Алексея и Льва начали смешиваться, накладываться друг на друга. Золотые глаза вспыхивали в темноте, низкий голос что-то нашептывал, а я уже не могла понять — чей это голос, чьи это глаза…
Я проваливалась в сон. Не плавно, а как в трясину — медленно, неотвратимо, с последними судорожными попытками вынырнуть. И наконец, темнота поглотила меня полностью.
  
Глава 10
 
Я снова в машине, но теперь не одна. Рядом на пассажирском сиденье сидит Алексей. Он улыбается своей идеальной, кинематографической улыбкой, а из динамиков льется та самая запись — его голос, холодный и циничный: «Наивная идиотка... Ставка в споре...» Я пытаюсь открыть дверь, но руки не слушаются. Алексей поворачивается ко мне, и его глаза становятся желтыми, хищными. Он тянется ко мне, но его пальцы превращаются в когти, лицо вытягивается в волчью морду. Я кричу, но звука нет. А потом — удар, визг тормозов, летящее навстречу дерево...
Я проснулась от собственного стона, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. В комнате было темно, полоска света под дверью исчезла — значит, Лев тоже лег спать. Буря за стенами выла неистово, словно гигантский зверь пытался ворваться внутрь. Я лежала, прислушиваясь к этому вою и к бешеному ритму собственного сердца, и понимала, что больше не усну. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной всплывало лицо Алексея, искаженное презрением.
Я ворочалась, пыталась считать, глубоко дышать — ничего не помогало. Тревога, густая и липкая, заполняла все существо. И тогда я начала прислушиваться к дому. Не к буре, а к тому, что внутри. Тишина здесь была особенной — не мертвой, а живой, насыщенной. Скрип дерева, потрескивание остывающей печи, собственное дыхание. 
Сон больше не возвращался. Я лежала, уставившись в потолок и прислушивалась к каждому звуку. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной снова возникала та зловещая морда, гибрид Алексея и зверя, а в ушах звучал леденящий душу скрежет металла. Сердце бешено колотилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки, а в горле стоял ком от невыплаканных слез.
Я бесшумно сбросила одеяло и села на кровати. Пол под босыми ногами был прохладным, но не ледяным — тепло печи проникало даже сюда. На ощупь я нашла на комоде рубашку Льва и натянула ее на себя. Ткань, все еще хранившая слабый отзвук его запаха, странным образом успокаивала. Она напоминала: ты не одна в этой тьме.
Меня мучила жажда. Я прислушалась. Ни звука, кроме вечного завывания за стенами и редких скрипов бревен. Решившись, я решила пойти попить. Бесшумно приоткрыла дверь и вышла.
В большой комнате было почти темно — лишь слабое, багровое сияние тлеющих углей в печи отбрасывало причудливые, пляшущие тени на стены и пол. Я замерла на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку. Воздух здесь был другим — насыщенным запахом древесной золы, старого дерева и той самой, едва уловимой, дикой нотки, что витала вокруг Льва.
Сделав шаг, а потом еще один, я стала продвигаться к кухонной зоне. И тут мое сердце резко упало, а потом забилось с бешеной силой.
Он не спал.
Лев сидел в большом кресле у почти потухшей печи, откинувшись назад, его лицо и торс были погружены в тень. Но силуэт, мощный и недвижимый, был ясно виден на фоне слабого свечения. Он не шевелился, не дышал (по крайней мере, так, чтобы это было слышно), просто существовал в пространстве, как часть этой ночи, этого дома, этой бури. В его позе не было ни расслабленности, ни напряжения. Была абсолютная, хищная готовность.
Я замерла, не зная, что делать дальше. Вернуть в комнату, чтобы не мешать? Или все-таки идти куда запланировала? Мои метания прервал голос Льва:
— Не спится?
  
Глава 11
 
— Я… я хотела воды, — пробормотала я, чувствуя себя пойманной на месте преступления школьницей.
— Иди, — сказал Лев просто. Он не пошевелился, не включил свет. Только его глаза, отразившие на секунду тлеющий уголек, вспыхнули в темноте двумя точками приглушенного янтаря, а потом снова погрузились в тень.
Я, стараясь не шуметь, прокралась к раковине, нащупала кран, налила в стоявший рядом стакан воды. Холодная жидкость обожгла пересохшее горло, но не принесла облегчения. Осознание его неусыпного присутствия жгло сильнее. Я стояла спиной к нему и чувствовала его взгляд на себе. Физически. Будто тяжелая, теплая ладонь легла между лопаток.
— А вам? — сорвалось у меня, прежде чем я успела обдумать. Я медленно повернулась к нему, обхватив стакан обеими руками. — Почему не спите?
В темноте он, кажется, слегка пошевелил головой.
— Я привык спать мало, — пожал он плечами. — Кстати, ко мне можно и на «ты».
Я стояла посреди чужой комнаты, в его огромной рубашке, с холодным стаканом в руках, и понимала, что не могу просто развернуться и уйти. Тишина после его слов стала густой, тягучей, будто наполненной невысказанными вопросами. И больше всего я хотела спросить: «А что будит тебя? Что заставляет сидеть в темноте, пока весь мир спит или пытается выжить в буре?» Но язык не поворачивался.
— Мне… снились кошмары, — выдохнула я вместо этого, сама удивившись своей откровенности. Говорить об этом с ним казалось менее стыдным, чем молча переживать в одиночку. — Авария. И он. Всё перемешалось.
  
Лев медленно, с едва слышным шорохом ткани, выпрямился в кресле. Теперь его лицо, освещённое слабым багровым светом из печи, было лучше видно. Оно не выражало ни жалости, ни любопытства. Была лишь сосредоточенная внимательность, та же, с которой он изучал следы на снегу или прислушивался к лесу.
— Это нормально, — сказал он. Его низкий голос, лишённый теперь даже оттенка хрипоты, казалось, вибрировал в самой темноте, находя отзвук в моих костях. — Тело и разум пережили шок. Они пытаются переработать его. Сны — это всего лишь отголоски. Они не реальны.