Нарушенная магия (ЛП)

— Ты хочешь сказать, что я наполовину фейри?
— Не в каком-то значимом биологическом смысле. Настоящая ДНК фейри за столетия разбавилась. Но магический потенциал остался. Именно поэтому морфы могут управлять энергией, которая убила бы обычных людей. Именно поэтому твоя мать могла напрямую поглощать магию фейри. И именно поэтому Дворы так заинтересованы в таких, как ты.
Я отложил свой сэндвич, аппетит пропал. 
  
— То есть мы, магический эквивалент детей смешанной расы, которых никто не хочет признавать?
— Скорее, потомки древних королевских особ, которых обе стороны хотят либо контролировать, либо уничтожить. — Он откусил свой сэндвич и методично жевал. — Оба Двора боятся того, что может произойти, если морфы когда-нибудь раскроют весь свой потенциал.
— А что именно может произойти?
— Вот в чём вопрос, не так ли? — Он встал и жестом пригласил меня следовать за ним. — Доедай свой сэндвич. Я хочу тебе кое-что показать.
Я взял остатки еды и пошел за ним по коридору, в который мне никогда не разрешали заходить в детстве. В конце коридора была дверь, которую я слишком хорошо помнил, запретная комната. Та, что была заперта всё моё детство, та, в которую я безуспешно пытался проникнуть много раз.
Отец приложил ладонь к дереву и что-то пробормотал себе под нос. Дверь со щелчком открылась.
— Запирающее заклинание? — удивился я. — Я всегда думал, что это просто очень хороший засов.
— И то, и другое, — ответил он, входя в комнату. — А также другие меры предосторожности.
Комната оказалась меньше, чем я себе представлял, примерно 3,5 на 4,5 метра, но каждый сантиметр пространства был использован. Три стены были заставлены книжными полками, на которых стояли сотни томов, многие из которых выглядели древними, с потрескавшимися кожаными переплетами. На четвертой стене висела массивная пробковая доска, на которой были развешаны фотографии, газетные вырезки и рукописные заметки, связанные между собой цветными нитками. В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заваленный бумагами, и изящный современный ноутбук, который выглядел неуместно среди архаичных текстов.
— Моя исследовательская комната, — сказал отец с ноткой гордости. — Здесь собрано все, что мне удалось найти о морфах, Дворах и Агентстве за последние тридцать лет.
Я подошел ближе к пробковой доске и стал рассматривать фотографии. На каждой был изображен отдельный человек, мужчины и женщины разного возраста и национальности. Некоторые снимки были явно недавними, другие представляли собой выцветшие отпечатки в сепии или дагерротипы, которым, казалось, было уже сто лет. Под каждой фотографией были указаны имя, даты и статус.
Элизабет Дрекслер (1969–2002) уничтожена Охотником, гласила одна из надписей под фотографией моей матери, молодой, улыбающейся, с моими глазами, смотрящими прямо на меня.
Томас Рен (1951–1987) содержание в Агентстве. Самоубийство.
Минь Нгуен (1990–2013) похищена Неблагим Двора. Уничтожена.
 Мария Васкес (1932–1997) улучшение Благого Двора. Интеграция не удалась.
Их были десятки. Все морфы. Все мертвы.
— Господи, — прошептал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Сколько их?
— За последнее столетие я задокументировал сто сорок семь случаев, — сказал он отстраненным, как у врача, голосом. — Большинство из них были уничтожены той или иной фракцией. Несколько человек бесследно исчезли, возможно, они до сих пор находятся в заключении, а может, сбежали и живут под новыми именами. Только трое из них, как подтверждено, все еще живы и свободны.
— Трое? Из почти ста пятидесяти?
— Четверо, включая тебя. — Он взял красный маркер и написал "Жив" под пустым местом, где должна была быть моя фотография.
— Почему там нет моей фотографии?
— Меры предосторожности. Ничего, связанного с тобой, не существует в физической форме, что можно было бы найти, если бы это место было скомпрометировано. — Он постучал себя по виску. — Все это здесь.
Я продолжал изучать доску, на меня смотрели лица мертвецов. Таких же, как я. Таких же, как я, способных на то, на что способен я. Таких же, как я, которые не выжили.
— Я знал, с чем тебе придется столкнуться. Что произойдет, если ты не сможешь контролировать свои способности или если тебя обнаружат.
Я отвернулся от стены с лицами мертвецов, не в силах больше смотреть. 
— Почему ты просто не рассказал мне об этом, когда я стал достаточно взрослым, чтобы понять? Зачем вся эта секретность и паранойя без объяснения причин?
— Ты бы мне поверил? — Он указал на доску. — Если бы я показал тебе это в шестнадцать лет, ты бы принял это за правду или счел бы бредом скорбящего вдовца, отчаянно ищущего виноватого?
Он был прав. В подростковом возрасте я был так полон решимости стать нормальным, отвергнуть радикальное мировоззрение отца, что, наверное, сбежал бы в ближайший филиал Агентства, просто чтобы насолить ему.
— Кроме того, — продолжил он, — был ещё один фактор. Чем меньше ты знал сознательно, тем сложнее было кому-либо извлечь из тебя эту информацию. В том числе и Агентству.
— Извлечь? Ты имеешь в виду пытки?
— Я имею в виду магическое чтение мыслей, извлечение воспоминаний и принуждение к правде. — Он взял со стола одну из книг. — В Агентстве есть специалисты по разрушению, которые могут извлекать информацию прямо из разума объекта. Если бы они допросили тебя, ты бы не смог рассказать то, чего не знал сознательно.
Это была тревожная мысль.
— Могут ли они до сих пор так со мной поступить?
— Не так просто, учитывая твои способности. Морфы могут естественным образом сопротивляться большинству форм ментального вторжения, если знают, что делают. — Он открыл книгу, и я увидел схемы человеческого мозга с выделенными магическими энергетическими путями. — Вот почему я научил тебя техникам ментального экранирования, замаскированным под упражнения на концентрацию.
Я вспомнил эти уроки, часы визуализации барьеров вокруг моих мыслей, практику того, что папа называл ментальным разделением. Я думал, что это просто ещё один из его странных тренировочных режимов. Теперь это обрело пугающий смысл.
— Значит, всё, чему ты меня учил, все упражнения, навыки, бесконечные тренировки, всё это было защитой? Подготовкой?
Он кивнул.
 — Именно к тому, что происходит сейчас. Я знал, что не смогу защищать тебя вечно. Лучшее, что я мог сделать, это дать тебе инструменты, которые помогут тебе выжить, когда они в конце концов тебя найдут.
Гнев, который я копил годами, обида из-за моего ненормального детства, начал таять, как лёд весной.
— Папа, — сказал я внезапно охрипшим голосом. — Я думал, ты просто параноик, помешанный на контроле.
Впервые за весь наш разговор он выглядел по-настоящему обиженным. 
— Ты правда так думал? Что мне нравилось делать твою жизнь невыносимой? Что я делал это ради контроля?
— А что я должен был думать? Ты никогда ничего не объяснял. Ты просто заставлял меня выполнять упражнения или отрабатывать технику без всякой причины.
— Я пытался сохранить тебе жизнь! — Его голос дрогнул, и мне больше нечего было сказать. — Ты думаешь, я тренировал тебя, чтобы контролировать? Я тренировал тебя, чтобы мне не пришлось хоронить и тебя. Я делал то, что считал необходимым, — сказал он уже тише. — Не то, что было легко. Не то, что заставило бы тебя меня полюбить. То, что помогло бы тебе выжить.
Я снова посмотрел на доску, на всех этих мёртвых морфов. На фотографию моей матери.
— Это сработало, — признался я. — Я выжил. Я научился скрывать то, кто я есть. До сих пор я оставался вне поля зрения.
  
— А теперь? — спросил он.
— Теперь я не знаю, что делать. — Я опустился в кресло за столом. — Я не могу просто сбежать и спрятаться. Не тогда, когда за мной следит Агентство. Не тогда, когда люди умирают из-за этих Суммартов. Не тогда, когда неизвестно, что планируют Дворы.
Он долго и изучал меня, а потом, кажется, принял решение.