Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

Когда ты не можешь шевельнуть ногой — это одно.
Когда не можешь почувствовать, где заканчиваются твои ноги — это совсем другое.
Никакое кино, никакие истории не подготавливали меня к тому, что я могу смотреть на своё тело и не понимать, моё ли оно теперь.
Врач приходил утром. Лицо, как из сериала: молод, опрятен, вежлив, и с глазами, в которых нет ни одного лишнего жеста.
  
— Пока прогнозы осторожные, Надежда Ивановна. Сломаны оба бедра. Повреждение спинного мозга. Отёк. Будем наблюдать. Имя у вас подходящее, будем надеяться, вы сильная.
— Я смогу ходить? Он сделал паузу. Самую страшную в мире.
— Сейчас главное — что вы живы и чтобы жили.
Я даже не поняла, как это — “главное”. Я ведь жива. Ну, вроде. Лежу, думаю, слышу. Мать вон сидит рядом, листает какой-то журнал. Или делает вид.
— Надь, — вдруг сказала она, не поднимая глаз.
— М-м?
— Давай хватит уже, гордую строить из себя.
Я повернулась к ней. Она смотрела в экран телефона, но щёки были напряжены, губы поджаты. — Если ты снова за свое, то даже не начинай.
Она всплеснула руками. Врач поджал губы и сказав что зайдёт позже вышел.
— Ну ты овца, конечно… Надя, ты сама подписала развод, ты сама ушла, ты даже не боролась за раздел! Пусть нормально выплатит тебе компенсацию.
— Мам, я не товар! Ты всё ещё видишь в нём кошелёк. А он был…
— Он был единственным мужиком, кто тебя хотел, Надя!
Я резко отвернулась.
Мать замолчала.
Секунда. Другая. А потом — в её голосе впервые за все эти месяцы — что-то мягкое.
— Я не хочу, чтобы ты страдала. Я просто… ты не понимаешь, каково это — быть одной. Я не хочу, чтобы ты оказалась… такой, как я.
Я смотрела в потолок. Белый, с микротрещинами.
— Мам… я уже оказалась. Но я найду выход.
Потом был медбрат. Молодой парень, немного растерянный. Смущался, когда подносил утку, когда помогал мне подняться на каталку для очередного обследования.
— Я всё сама, — говорила я.
Но это было враньё.
Я не могла ничего сама. Даже повернуться без боли — не могла.
А потом был следователь и почему-то другой. Сухой, с портфелем, блокнотом и голосом, будто он задаёт вопросы часам, а не живому человеку. — Вы признаёте, что выехали на перекрёсток на жёлтый? — Я ехала по правилам. — Вы уверены? — У меня был зелёный. — Есть свидетели. Они говорят, вы ехали слишком быстро. — А они видели, как я летела и ломала кости, когда тот мужчина проигнорировал поворот?
Он смотрел. Не верил. Писал что-то в блокнот.
— Вас думаете, спасет тот факт, что вы… «знакомы» с господином Коршуновым?
Я рассмеялась. Глухо, зло.
— Нет. Меня спасет только чудо. Всё остальное — ерунда.
Вечером я осталась одна. Мать ушла — “на ужин, я вернусь”. Я сидела, смотрела в окно. Внизу мелькали огоньки машин. Где-то там — была моя прошлая жизнь. Где-то там — он, с новой женой, будущим ребёнком и тем самым “всё, о чём ты мечтала, Надя”. А я здесь. В пледе. С болью. С пустыми руками. С разбитым сердцем и мечтами о счастье и большой семье.
И самое страшное, что я всё ещё любила.
И это — было хуже инвалидности.
* * *
Дверь открылась резко. Даже слишком. Не как у медсестры, не как у матери. Я уже хотела сказать: «Стучать надо», но язык прикусила буквально сразу. Вошёл мужчина. Высокий, в пальто, с лицом, которому явно незнакомы совершенно ни жалость, ни сочувствие.
Он вошёл так, будто палата была его офисом. Ровная спина, уверенный шаг, взгляд, в котором не отражалась ни капли вины. Мужчина лет сорока с небольшим, спортивный, хорошо одетый, с ухоженной щетиной и такой ухмылкой, будто ему снова вручат премию «Человек года».
Я сразу узнала его. Алексей Громов. Владелец сети элитных фитнес-клубов. Человек, из-за которого я больше не могу ходить.
— Надежда Зотова? — голос низкий, бархатный, раздражающе спокойный.
Я подняла на него взгляд с подушки. Сухо кивнула.
— Вам что-то нужно?
Он подошёл ближе, посмотрел на катетер, на коляску, стоящую у стены. Не спрашивал, можно ли зайти. Он уже пришёл решать.
— Я решил, что лучше всё обсудить лично. Без адвокатов. Без громких заголовков.
— А вы что в машине совесть забыли? Или она у вас не в комплектации?
Он усмехнулся.
— Я понимаю вашу злость. Реально понимаю. Ситуация тяжёлая. Но давайте не будем делать из этого драму на три акта. Вы ехали невнимательно. Я не спорю — и я был неидеален. Но суть в том, что вина обоюдная. И если вы поднимете шум — в первую очередь пострадаете вы.
— Я не могу ходить! — врезаюсь в его взгляд, не сдерживаясь. — Это, по-вашему, "шум"? Вы врезались в меня на повороте, потому что вы смотрели не на дорогу, а в свой чёртов телефон или черт пойми куда еще! А теперь пришли "обсуждать", как будто я — ваша очередная проблема, которую можно купить и закрыть!
— Я не пришёл вас покупать, — спокойно отвечает он, — а предложить… выход. Мы оба не хотим суда, так? Я могу компенсировать. По-тихому. Сколько нужно? На лечение. На… коляску, если хотите получше.
У меня передёрнуло лицо.
— Вы пришли купить моё молчание.
— Я пришёл закрыть вопрос, — спокойно сказал он, подавая визитку. — Тут мой номер. Если захотите решить цивилизованно — звоните.
Я не взяла карточку. Только посмотрела на него так, как, наверное, посмотрела бы на змею.
— Мои ноги — это цена вашей "цивилизации"?
— Это была авария. Не война. И вы — не первая, кто пострадал на дороге. Не делайте из себя мученицу. — А вы, я смотрю, привыкли всё решать деньгами. — Потому что деньги — это язык, который понимают все.
Я медленно повернулась к нему, через силу села в кровати, сжав зубы от боли.
— А я — тот редкий случай, когда не понимаю.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. И в его глазах мелькнула эмоция. Возможно, удивление. Возможно, раздражение. Возможно — что-то ещё, чего он сам не понял.
— Ну что ж, — бросил он наконец. — Упрямство — это тоже выбор. Желаю удачи, Надежда.
— А я желаю вам бессонных ночей и познакомиться с совестью наконец.
— Спасибо. Сплю отлично.
Он развернулся и ушёл, не оглянувшись.
А я осталась. С бешено стучащим сердцем. И с чётким пониманием: мне предстоит пережить ад.
  
ГЛАВА 4
 
Надя
— Надежда Ивановна, вас переводят в другую палату.
— Что? Почему?
— Распоряжение от руководства, — дежурная медсестра даже не смотрит мне в глаза. — Там условия лучше, и врачи будут наблюдать внимательнее.
Я знаю, что это значит. Кто-то решил "помочь". А я, как обычно, узнаю об этом последней.
Новая палата — светлая, просторная, даже с панорамным окном и каким-то абсурдным фикусом в углу. Слишком роскошно для обычной пациентки с государственной страховкой.
Я не успела еще поудобнее улечься, как дверь открылась. Тихо, без стука.
Я уже знала, кто это.
По тишине в воздухе. По запаху его дорогого парфюма, который слишком хорошо помню.
Дмитрий.
Он не сразу подошёл. Смотрел, как я лежу. Как будто видел меня впервые.
— Ты... сильно изменилась, — тихо произнёс он. — Но не потерялась.
Я усмехнулась, горько.
— А ты, как всегда, нашёлся в нужный момент. Только теперь поздно. Шоу уже началось без тебя.
Он опустился на край кресла у стены, сцепив руки. Выглядел уставшим. Не таким, каким я его помню — самоуверенным, уверенным в своей правоте.
— Я узнал только сегодня, — говорит он. — Утром. Случайно. У тебя мать молчит, врачи — тем более.
— Да уж. Ты у нас теперь в другом ведомстве. Не положено информировать.
  
— Надь... — он опускает глаза. — Я знаю, что виноват. Тогда, за ужином… Я всё сделал неправильно.
— Ты сказал, что я тебе больше не нужна. Что ты полюбил другую. Просто отрезал.
Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать, но боится. А я не боюсь. Я уже всё пережила. Всё — сгорело.