Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

Я промолчал.
Хватит с меня уже одной сцены в день.
— Если ты хочешь управлять, — продолжил он, — ты должен выбирать. У бизнеса нет чувства вины. У капитала — нет прошлых связей. Ты либо внутри, либо в стороне. Ты взрослый человек, Дима. А ведёшь себя как… мужик на измене. А измену моей дочери я не прощу, так что подумай десять раз.
Он сказал это хладнокровно.
Чётко. Без эмоций.
  
Как будто давал финансовую консультацию, а не лез в мою жизнь.
Я подошёл к бару, налил себе того же самого виски.
Отпил. Обжигало. Но не крепостью — а вкусом выученного молчания.
— Какого черта я вообще во всё это полез? — пробормотал себе под нос, но он услышал.
— Потому что ты хотел быть кем-то. Не просто "мужем обычной девки", а тем, кто сам решает, что будет завтра.
— Я потерял её из-за этого.
— А теперь потеряешь всё остальное, если не соберёшься, — он повернулся и встал. — Я не отдам свою дочь тому, кто ходит на побегушках у бывшей. Особенно в инвалидном кресле. И могу вообще усложнить ей жизнь как и тебе, Дима. Не заставляй меня поверить, что моя дочь полюбила не того…
Он вышел, оставив за собой запах кожаного портфеля и амбиций.
Я остался стоять один.
Торт. Смех. Филиалы. Деньги. Моя жизнь выстроилась точно по плану — не моему.
А у Надежды — сейчас, прямо в этой самой секунде — идёт борьба за собственное тело, за имя, за правду.
А я?
Я стою тут с бокалом, думая не о ней, а о том, смогу ли я быть рядом с ней, если она останется такой. А если она встанет — вернётся ли ко мне?
И самое паршивое: если она действительно поднимется… кого она выберет теперь — меня или Громова?
И почему, чёрт возьми, эта мысль жжёт сильнее, чем весь этот виски.
  
ГЛАВА 6
 
Громов
Сидел у себя в кабинете на последнем этаже. Стеклянные стены, за ними — город, как на ладони. Шумный, бесконечно амбициозный, как я сам. Огромный бизнес-центр, в котором ещё пару месяцев назад я был просто клиентом. Теперь — хозяин.
Крупнейшее риэлторское агентство столицы. Мой новый актив. Пакет акций. Совет директоров — в кулаке. Конкуренты шипят в кулуарах, но боятся выйти в открытую. Потому что знают — я не просто выкупаю, я выбиваю.
Но всё это — шум. Шум на фоне одной-единственной мысли, которая всё чаще приходит ко мне, когда я смотрю на серый горизонт за панорамными окнами:
Зотова. Надежда. Дикая. Яростная. Непрошибаемая. Та, которая смотрела на меня, как будто я был ничтожеством, хотя лежала в больничной койке, вся в бинтах, с глазами, полными ненависти и боли. Не страха — именно ненависти. И это чертовски заводит.
Мне такие не попадались с университета. С тех пор, как я выиграл первый судебный спор у дочки прокурора и она ревела, как девочка. А я тогда понял — мне нужны равные по духу, не по положению.
Надежда... Она не просит ничего. Она не умоляет. Даже поломанная — она дерётся глазами. И вот за это… я её уважаю.
Постучали.
Я оторвался от своих мыслей. В дверь заглянула секретарша — Лера. Вульгарная задница в юбке, которую можно было принять за широкий пояс. Крутит ей, как миксер с отбоя. На каблуках ходит так, будто по тонкому льду, но с вызовом.
Господи, с чем бы её сравнить? С глянцевым батоном из дешёвого супермаркета — красивый, мягкий, но хрен знает, из чего сделан. Жрёшь — и не насыщает. И вкус у него липкий, как у лживого комплимента.
— Алексей Александрович, вам кофе? — слащаво так, с приподнятым плечиком.
Я смотрел на неё и пытался вспомнить, зачем она сюда пришла, но мозг упрямо возвращал меня к другой женщине. К той, которая не спрашивала, а бросала мысленно в лицо: "Виноват, мразь."
— Кофе. Без сахара. И закрой дверь, Лерочка. — Я даже не смотрел ей вслед, когда она ушла. Пусть машет задом хоть до потолка — мне плевать.
Я снова посмотрел в окно. Зотова. Может, она и подумает, что я ей помог из жалости. Или из страха перед судом.
Смешно. Я дал ей лучшего адвоката города. Аркадий Клюев — не просто акула, он мегалодон среди юристов. Я купил ей отдельную палату, притянул врачей из частной клиники, закрыл счета, наладил цепочку поставки всех препаратов. Пока она кипит и рвёт подушки от злости — я устраиваю всё в два звонка.
Но не для искупления.
Для азарта.
Она — боец. А бойцам нужно сопротивление, а не подачки.
Я не дам ей погибнуть в депрессии и жалости.
Я дам ей… меня.
Я хочу, чтобы она ожила. Чтобы боролась. Чтобы горела. Чтобы ненавидела. Меня. С каждым словом. Только так она выкарабкается и подохнет рядом со своей припаренной мамашей.
И да, у меня в рукаве ещё один козырь. Адвокат, которого она даже не знает. Если придёт время — выпущу его. Но не сейчас.
Пока мне нравится смотреть, как она собирается по кускам. Хищная, гордая. В коляске — и всё равно с достоинством королевы.
Скоро я наведаюсь к ней снова. И снова встряхну её гордость, чтобы она вспомнила, что даже без ног — она может наступать на глотки.
А мне — только это и надо.
Я только успел откинуться в кресле, как в дверь постучали.
— Алекссей Александрович, — Лерочка приоткрыла дверь, голос странно сбитый. — Там… Коршунов. Дмитрий Дмитриевич. Без записи. Говорит, по личному.
Я усмехнулся. Вот так быстро? Не удержался.
— Пусть проходит.
Дверь распахнулась, и он зашёл — с лицом, на котором смешались гнев и что-то ещё… может, страх. Или ревность.
— Привет, Коршунов. — Я встал. Не из вежливости — просто не люблю, когда на меня смотрят сверху вниз.
— Садись, раз пришёл.
— Скажу сразу, — начал он, даже не присаживаясь. — Ты виноват в том, что случилось с моей женой.
— С бывшей, — поправил я, глядя прямо в глаза. — Разве нет?
— Не остри, Громов. — Его челюсть сжалась. — Смотрю, ты копаешь под Надю активно. Подстраиваешь лучших под неё… больницу, адвокатов, палату… — он шагнул ближе, — но знай: она не для таких, как ты. Она обычная. Живая. Честная. Не лезь к ней.
Я усмехнулся и присел обратно в кресло.
— И что ты предлагаешь? Принять свою вину… как мужик? Как ты — когда сообщил ей за после кучи лет с тобой, что полюбил другую?
Он побледнел. Я видел, как напряглись пальцы. Он молчал секунду. Потом выдавил:
— Она моя.
— Ты уверен? — Я посмотрел на него снизу вверх. — А Надя об этом знает?
Он шагнул ещё ближе, почти нависая. Но я не отводил взгляда.
— Отвали от неё, Громов. Ты ломал бизнесы, судьбы, людей — но Надю не тронь. Она не про это. Она тебя не пережуёт, ты её сожжёшь. А ей и так досталось.
— А может, наоборот, — сказал я тихо. — Может, я — как раз тот, кто не даст ей исчезнуть. Не сдохнуть морально. Не стать твоим бывшим и очередным эпизодом. Потому что ты давно уже про неё забыл… до инвалидного кресла. До новостей.
— Не смей. — Он шагнул назад. В голосе трещала ярость. — Не трогай её.
— Поздно, Коршунов, — я встал и подошёл вплотную. — Она уже где нужно. В мыслях. В чертах, которые не сгибаются. И мне плевать, с кем она была. Главное, с кем она будет.
— Точно не будет с тобой. — Процедил он. — Она в этом кресле из-за тебя.
— Она в этом кресле из-за судьбы. А вот одна — из-за тебя. — Я чуть склонил голову. — Так что береги свою беременную Кристину и не мешай взрослым мужчинам говорить с сильными женщинами.
Он сжал кулаки.
Я ждал, но он не ударил. Просто развернулся, открыл дверь и, уходя, бросил:
— Если ты её сломаешь — я тебя уничтожу. Даже если придётся выжечь всё дотла.
— А если не сломаю? Я просто открою ей глаза на многое и покажу, что такое жить, — бросил я ему в спину. — Что ты тогда сделаешь, Коршунов?
  
Ответа не было.
Только шаги. Резкие. Уязвлённые.
Я усмехнулся и сел обратно. В игре — два игрока. Но Надежда — не товар и не приз.
И похоже, старый муж её «боится» сильнее, чем я думал. А еще он хочет ее себе как любовницу или мне показалось?