Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

С одной стороны — крыша, тепло, харчи. С другой — люди, язык без костей, да и хвост, если он есть, проще всего достанет нас именно там.
Решил так: в станицу заскочим, припасы пополним — и дальше. Не будем полдня терять, снова найдем место в поле. Только в станице дровишек прикупить надо, на постоянные ночевки в палатке я не рассчитывал.
К полудню показались первые дворы. Трубы дымили, собаки лаяли, по улице тянули розвальни с сеном. Нас встречала будничная станичная жизнь, будто и нет никакой опасности на нашем пути домой.
  
Въехали мы спокойно. Я — в казачьей справе, при оружии. Люди глазели, дорогу возку уступали. Настя молчала под накинутой на плечи буркой.
Я свернул к постоялому двору на краю станицы, ближе к тракту — чтобы при случае выскочить быстро и не петлять по улицам. И выбор тут невелик: если память не изменяет, в Старомарьевской всего два постоялых двора, хотя станица эта на тракте важном и большая, крупнее Волынской.
Коней завел в ворота. Мальчишка лет двенадцати крутился рядом, стремясь угодить путникам за монету малую. Я не пожадничал пятачок, попросил лошадей обиходить, накормить, напоить — чем он без промедления и занялся.
Я подковы у Звездочки глянул, по очереди задрав копыта — терпимо еще. Хотел к ковалю заехать, да махнул рукой. Лошадь идет налегке, до следующей станицы дотянет. А дальше, если приспичит, и в Александрийской, и в Старой Падине сделать можно. Поглядывать, конечно, надо. Не такая бы как сейчас спешка — завернул бы непременно, да задерживаться не хотелось, а у коваля нередко ждать приходится: процесс не быстрый, и очереди бывают.
В харчевне было людно и душно. Пахло щами, дымом и мокрыми тулупами, да шинелями, развешанными сушиться у печи. За дальним столом сидели какие-то молодые офицеры — шумные, с возгласами и смехом стучали кружками.
Мы только успели сесть у стены, как один из них поднялся. Белобрысый, щеки розовые, глаза веселые и наглые. Подпоручик, видать, из тех, кому море по колено. Нехило, похоже, уже приложился к горячительному.
Он подошел к нашему столу и уставился на Настю, будто товар на ярмарке рассматривает.
— О-о… — протянул он. — А это что за красавица у тебя, казачок?
Настя дернулась, плечи напряглись. Я заметил, как пальцы у нее сжали край стола.
— Идите своей дорогой, ваше благородие, — сказал я ровно. — Дозвольте поснедать, да и мы свой путь продолжим.
Подпоручик усмехнулся и наклонился ближе, будто меня и не слышал.
— Красавица, а чего такая невеселая? Небось замерзла в дороге, нынче подморозило. Давай к нам, согреем…
И рука его потянулась к ее плечу.
Я встал. Ребра отозвались болью, но виду я не подал.
— Руку уберите, ваше благородие, — тихо сказал я.
Он наконец перевел взгляд на меня.
— Это ты мне? — брови у него поползли вверх. — Ты кто такой, чтоб мне приказывать?
— Григорий Прохоров, из станицы Волынской, казачий сын. А эту девушку я сопровождаю и хамить ей не позволю.
За соседним столом кто-то прыснул. Офицеры оживились, начали оглядываться, с интересом глядя на разыгрывающуюся сцену, кто-то уже привстал.
Подпоручик скривился, будто лимон проглотил.
— Ты глянь, — сказал он громче. — Сопляк, а при оружии! Револьвер, кинжал… Неужто казаки всем недорослям оружие раздают?
Он ткнул пальцем в ремингтон, что висел на моей груди.
— Это вообще чье? Или украл у кого?
Я медленно достал из-за пазухи сложенную бумагу с печатью и сунул ему под нос.
— Вот благоволение от генерал-губернатора. За заслуги дозволено мне этим летом ношение оружия, — я тут же свернул бумагу, не дав пьяному ее толком прочитать.
— Бумажка… — фыркнул он. — Небось нарисована твоя бумажка. Думаешь, испугал?
Он на глазах багровел, а я так и не понял, с какого лешего он ко мне прицепился.
Шагнул ближе, почти в упор, от него пахнуло каким-то шмурдяком.
— Сними оружие, щенок. Сейчас же. Или я велю — и солдаты сымут с тебя силой. А там разберемся, по праву ли ты его нацепил.
Я не отступил. Только подбородок чуть выше поднял.
— Оружие не ваше, — сказал я. — Ношу по праву. Коли читать не обучены, то это, извиняйте, не мои трудности. А снять его с меня можно только с мертвого. Поверьте, ваше благородие, многие уже пытались, царствие им небесное, — я перекрестился.
Настя тихо вдохнула, прикрыв рот рукой, поняв, что просто так уже не рассосется.
Подпоручик побагровел еще сильнее.
— Ах ты…
Он поднял руку, будто собирался меня толкнуть. Я уже просчитал, как уйти, и был готов, если он продолжит руками махать, угомонить его парой ударов. Печально было только то, что за этого офицерика сразу впрягутся товарищи — офицерская честь, как-никак.
Подпоручик попытался меня толкнуть, я отклонился, и он, не удержавшись, полетел вперед и грохнулся у печи. Я понял, что сейчас начнется представление.
И тут дверь харчевни распахнулась настежь.
Внутрь ворвался холодный ветер, а вместе с ним вошел человек в шинели, отряхивая снег с башлыка. Я увидел усталые, но до боли знакомые глаза.
Штабс-капитан Афанасьев собственной персоной.
На секунду я даже не поверил. Словно мне его нарочно сверху подкинули — помочь выпутаться из нехорошей истории с подпоручиком.
Афанасьев окинул зал одним взглядом и сразу заметил зарождающуюся свару.
— Что за балаган? — голос у него был спокойный, но равнодушия не предполагал.
Подпоручик, поднимаясь на ноги, обернулся:
— Андрей Павлович… — выдавил он, будто разом протрезвев. — Тут подозрительный малолетний в казачьей справе да при оружии! Видите ли, бумажкой от его сиятельства генерал-губернатора размахивает…
— Подпоручик, приведите себя в порядок, — рявкнул Афанасьев и подошел ближе. — Вы на службе сейчас. Прекратить пьянку, — уже к остальным офицерам. Те при виде Андрея Павловича сразу подобрались.
— Да он… — начал тот.
— Молчать, — оборвал Афанасьев. — Вернитесь на свое место. Я этого казака знаю, и хорошо знаю. Он, к слову, мне жизнь не раз спасал. И бумаги все ему канцелярией генерал-губернатора выданы по праву, и за такой подвиг, что вам пока и не снился. Вы только службу свою на Кавказе начинаете. В следующий раз, когда решите кого из казаков задирать, десять раз головой подумайте. И молитесь, чтобы я рапорт не написал.
За спиной подпоручика зашевелились его товарищи. Кто-то недовольно буркнул, кто-то криво усмехнулся.
Афанасьев повернулся ко мне и широко улыбнулся уже не как офицер, а как боевой товарищ — с которым мы вместе хлебнули немало.
— Григорий! Иди сюда, чертяка, — сказал он, крепко обнимая и хлопая по спине. — Вот так встреча, не ожидал! Ты как здесь оказался? Я с атаманом Клюевым недавно разговаривал — он говорил, что после той ярмарки тебя потерял.
— Андрей Павлович… — улыбнулся я.
Эта встреча была для меня спасением. Афанасьев — фактически единственный, кому я мог обо всем случившемся без утайки рассказать. И уж он-то меня в беде не бросит, да и подскажет, как теперь выкручиваться.
Он глянул на Настю. На ее бледное лицо. На руки, до сих пор сжимающие столешницу.
— Садитесь, Андрей Павлович, — сказал я. — Поговорить нам надо.
Он скинул башлык, папаху, повесил все это на вешалку поближе к печи. Снял перчатки, потребные больше для форсу, чем от холода. Наконец уселся на свободный стул за нашим столом.
Офицеры тем временем резко поутихли, разговоры за их столом стали заметно почти не слышны.
— Вы откуда? — спросил он.
Я коротко рассказал: про ярмарку в Пятигорске, про похищение Насти, про мой марш-бросок до Ставрополя. Намекнул, что подробностями лучше делиться наедине, при гарантии конфиденциальности. Офицер, который и сам ведет непростые дела, меня с полуслова понял.
  
Афанасьев слушал молча. Лишь однажды пальцы у него сжались на краю стола.
— Колесо… — тихо произнес он. — Значит, не угомонился. А атаман Клюев сказывал, ушел тот. И историк, говоришь, еще на нашу голову появился?