Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

Снял пробу, посолил, щепотку перца, добавил еще воды и несколько горстей крупы — и пусть булькает.
Запах пошел изумительный, даже мерин зафыркал и копытом забил в темноте. Скоро мы уже разложили наш ужин по мискам и принялись вечерять. Оба знатно проголодались за день. А Настю варнаки до этого еще и на хлебе да воде держали, так что она с удовольствием лопала приготовленный кулеш.
  
— Гриша, как вкусно-то, — наконец улыбнулась она, глянув на меня.
— Кушай, Настенька, — сказал я. — Тебе после всего сил набираться надобно, да и путь у нас не простой. Так что кушай.
Я тоже поел, разлил горячий чай по кружкам, достал тряпицу с неровно наколотым сахаром. Настя подсластила себе, да и я от сладкого чаю ни в походе, ни дома не откажусь.
В голове шумело от усталости, но было и какое-то удовлетворение от хорошо проделанной работы. Не без косяков, конечно, вышло, и пару раз по краю прошел, но главное — сдюжил и Настю вызволил.
Мы сидели молча, слушая, как потрескивают ветки в огне. Небо над балкой стало темно-синим. Отсюда было видно только несколько ярких звезд, остальные закрывали высокие склоны.
Ветер наверху выл, а сюда доходили только его отголоски.
— Гриша… — тихо сказала Настя. — Ты… ты как меня нашел? И зачем меня спасать ринулся?
Я глянул на нее. Лицо частично скрывалось тенью, но блеск глаз я видел отчетливо.
— Настя, это из-за меня тебя схватили, варнаки те. Как я мог после этого тебя бросить, — вздохнул я.
— Как это из-за тебя?
— Надобно им от меня кое-что. Когда та замятня на ярмарке случилась, они меня схватить должны были, да не сложилось. Отбился я в толпе. А у них соглядатай был, что весь день за нами ходил, наблюдал. И… — я сделал глоток чая, ком подступил к горлу, но взял себя в руки и продолжил: — и он видел, Настя, как я на тебя смотрел. Вот старший и решил схватить тебя, чтобы значит сам к ним явился, а не они за мной гонялись.
— К-к… Как ты на меня смотрел? — глаза у нее округлились.
— Ты ничего не подумай, Настя. Я ведь не дурак, понимаю, что ты меня старше, и жизнь твою портить не хочу. Но поделать с собой ничего не могу — люба ты мне, Настя, люба…
Щеки у нее вспыхнули, даже в полумраке было видно. Она прикрыла рот ладонью и тихо ойкнула.
Я по-доброму улыбнулся.
— Не переживай, Настенька. Под юбку тебе лезть даже думать не собираюсь. Замуж тебе надобно, да и мне когда-то жениться придется. Было бы мне не тринадцать, а лет хотя бы на пять побольше, я бы без раздумий свататься пришел, но… — развел руками.
— Но ты позволь все-таки помочь тебе. А теперь, когда эти люди зацепились, без помощи тебе, да и семье твоей, тяжко будет. Там, — я показал пальцем вверх, — люди очень нехорошие есть, что до меня добраться хотят, и выходит, что отношение мое к тебе они распознали. А значит, и ты теперь из-за меня в опасности.
Настя долго молчала, глядя в огонь.
Потом подняла глаза и тихо спросила:
— И что мне теперь… домой?
— Домой пока, — кивнул я. — Но в Пятигорске тоже кое-что менять предстоит, об этом вместе думать станем.
Она сглотнула.
— А если они… снова?..
— Я тебя в обиду не дам, тут слово даю, — сказал я.
Настя опустила взгляд, пальцами теребя край бурки.
— Мне шибко страшно, Гриша.
— Это нормально, так и должно быть. Ты ведь живой человек, да еще молодая, красивая девушка, — ответил я. — Но бояться можно по-разному. Некоторые со своим страхом в угол забиваются, а некоторых он заставляет шевелиться и жизнь вокруг себя менять. Если ты готова будешь жизнь свою и родных к лучшему переменить — я помогу всем сердцем. А если решишь отсидеться, в угол забившись, то тоже не брошу и помогу, только сложнее будет.
— Не пойму, о чем ты, Гриша, — тихо спросила она.
— Да я и сам пока до конца не понимаю, — усмехнулся я. — Кое-какие мысли имеются. Ты меня, Настенька, не торопи, Христа ради. Пока до Пятигорска добираемся, я обдумаю, а там уже поведаю тебе, что предложить хочу. Добре?
— Хорошо, как скажешь, — она покорно опустила глаза.
Потом о чем-то своем, девичьем, подумала, едва заметно усмехнулась — и щеки у Насти раскраснелись. Похоже, не только от огня.
— Ты… правда… — она запнулась. — Про то, что люба…
— Правда, — сказал я и сразу добавил, чтобы не оставалось недомолвок: — но я тебя ни к чему не принуждаю и не прошу. Я просто говорю, как есть, по-другому не умею. Сейчас важнее другое — как сделать твою будущую жизнь безопасной и счастливой, а с ней и жизнь твоих родных.
Настя кивнула и выдохнула.
Мы еще немного сидели молча.
Огонь почти догорел, остались несколько тлеющих головешек, но тепла от них нам хватало. Над балкой висели звезды — яркие и очень далекие.
Я показал ей на небо.
— Вон там ковш видишь? А рядом — Полярная. По ней дорогу держать можно, если заплутаешь. Она строго на север показывает, многим путникам выбраться помогала, особенно в море, когда других ориентиров нет.
— Красивая… — прошептала Настя. — Спокойная такая, светит себе и бед не знает.
— Ну и мы много чего не знаем, — сказал я. — Она так далеко, что, если пешком к ней по прямой дороге идти, нескольких жизней не хватит, чтобы добраться.
— А если на коне шустром? — спросила Настя с интересом.
— И конь, Настя, в этом деле не помощник, — улыбнулся я.
Она поежилась, и я понял, что пора закругляться. Присыпал угли снегом, еще раз проверил лошадей. Звездочка стояла спокойно, мерин жевал овес, пыхтя как паровоз.
Потом мы забрались в палатку. Настя вошла первой, устроилась на шкуре у стенки, подтянув колени к груди.
Я лег рядом, между нами положил свернутую в рулон овчину, чтобы ей спокойнее было. Оружие оставил под рукой.
Пубертатный возраст, конечно, не давал покоя, в голову лезло всякое. Но я мыслям разогнаться не позволял. Не здесь, не сейчас, не с этой девушкой.
Я просто лежал и слушал, как она дышит.
— Ты не уснул? — спросила она совсем тихо.
— Нет еще, — ответил я. — Засыпай. Постарайся ни о чем не думать. Завтра рано вставать, тебе отдохнуть хорошенько надо.
Она замолчала.
Через несколько минут дыхание у нее стало ровным, и она тихо засопела.
А я проваливался в сон рывками, периодически открывая глаза и вслушиваясь в происходящее вокруг палатки. То ветер наверху слышался, то мерещился скрип полозьев на тракте. Каждый раз я напрягался, пока не убеждался, что это всего лишь степная февральская ночь играет на моих нервах.
Под утро заметно похолодало. Видать, я все-таки разоспался, и буржуйка к тому времени остыла окончательно.
Я поднял голову еще в сумерках, подкинул полено в печь, развел огонь. Пламя занялось не сразу, но потом ровно заплясало, потрескивая.
Взял турку, насыпал кофе, налил воды и поставил на плиту. Запах разошелся быстро, насыщенный, такой, что Настя долго спать не смогла, вдыхая его своим носиком.
Она приоткрыла глаза, вдохнула и удивленно села.
— Это… что так пахнет, Гриша?
— Кофе, — сказал я, протягивая кружку. — Пей маленькими глотками, он горячий. Если хочешь, сахарку добавь.
Настя взяла кружку обеими руками, осторожно попробовала.
Лицо ее вдруг изменилось — от узнавания, что ли.
— Я… пробовала, — выдохнула она. — Когда папенька жив был. Он привозил… — и осеклась. — Любил кофе и сам варил, даже матушке не доверял это дело.
Глаза блеснули, и она слегка отвернулась, чтобы я не видел.
— Царствие ему небесное, — тихо сказал я.
Настя кивнула, глотнула еще и вдруг улыбнулась.
— Спасибо, Гриша.
Дальше собирались без разговоров. Упаковали в тюк палатку, затоптали место костра, присыпали снегом следы, насколько смогли.
  
Вывели лошадей из балки, мерин занял свое место в упряжке. Чтоб вытянуть возок наверх, повозиться пришлось минут двадцать, но отдохнувшая скотина справилась с честью.
Настя забралась в возок, кутаясь в мою бурку. Мы двинулись дальше. До Старомарьевской все так же оставалось полдня пути, и по дороге я все прикидывал: останавливаться ли там на ночь или опять в поле.