Казачонок 1861. Том 5 (СИ)
Карманы всех троих тоже проверил. Ножи, кисет с табаком, огниво, мелочь — серебро и медь. Ничего особенного. Ружья так себе, разве что у главаря на поясе был капсюльный револьвер неизвестной мне модели.
Пока раненый лежал спиной к возку, я с помощью сундука закинул тела его подельников внутрь. Потом собирался грузить и самого хромого начальника.
Подошел, ткнул его носком сапога в целую ногу — тот дернулся.
— Не рыпайся, — сказал я. — Поедем сейчас. Коли дурить вздумаешь — к своим корешам мигом присоединишься.
Я велел ему подняться, помог доковылять до возка. Вот залезть было уже сложнее — больно уж здоровую ряху он отъел. То и дело бурчал, шипел угрозы, пытался сговориться. Но мне до него никакого дела не было.
Когда все было готово, я проверил кобылу, запряженную в их возок, и вывел его на тракт.
Потом подошел к Насте — она сидела, обняв спасенную левой рукой, в правой сжимала рукоять Лефоше. Девчонка уже не рыдала, только смотрела в одну точку, губы подрагивали.
— Слушай, Настя, — сказал я быстро. — Я на том возке поеду, а ты за мной. Мерина шагом веди, на облучок полезай. Поспешать пора, и так нынче припозднились.
Пока я объяснял Насте, что делать, закрепил на возке керосинку для освещения дороги.
Она сглотнула, но кивнула:
— Поняла.
— А револьвер оставь при себе, — добавил я. — Теперь он твой будет. Так тебе спокойнее.
— А тебя как зовут, красавица? — спросил я у девчонки.
Та вздрогнула, будто не сразу поняла, что вопрос к ней.
— Ду… Дуня… — выдавила наконец.
— Ну вот что, Дуняша, — улыбнулся я. — Давай слезы вытирай, а то простудишься. Мы сейчас до Пятигорска домчим, а там уже и домой. А про иродов этих забудь и не вспоминай больше.
Я уже разворачивался ко второму возку, когда она, опустив глаза, тихо сказала:
— Они… выкуп хотели… Папка мой… купец… не из последних. В Пятигорске…
— Добре, — бросил я через плечо. — Вот скоро и обрадуешь папку.
Теперь ясно, отчего солдатня на тракте задницы морозит. Видать, купец шум знатный поднял.
Мы тронулись.
Я вел возок первым, за мной Настя — не отставая. В самом конце плелась Звездочка. Дорогу худо-бедно освещали две керосиновые лампы, давая хоть какую-то возможность ориентироваться в подступающей темени.
Наконец добрались до въезда в Горячеводскую.
Сначала я увидел мерцание костра, потом и казаков, что в любое время дня и ночи на посту службу несли.
— Стой! Кто едет?
Я натянул вожжи, за спиной тоже послышалось фырканье.
— Прохоров! — крикнул я. — Григорий из Волынской! Везу задержанных! И еще девчонку, что они выкрали!
Казаки сразу оживились, меня осветили фонарем.
— Да ну… — начал тот, что ближе ко мне, и вдруг осекся. — Гриша?
Я всмотрелся в лицо: усы, сутулость, знакомый прищур.
— Лукьян? — выдохнул я.
Он хмыкнул, но улыбаться не стал:
— Ты, казачонок, опять чего учудил?.. — пробормотал он, а потом сразу посерьезнел. — Это что за караван такой в станицу пригнал?
— Долгая история, Лукьян, — вздохнул я. — Вон, забирайте. В том возке один еще жив, правда, пораненный в ногу. И там два подельника его имеются, но они это… того. Отошли, в общем.
— А там что за девки?
— В моем возке. Настя и Дуня. Дуня — купеческая дочка из Пятигорска, которую и похитили эти выродки. А я так… мимо проходил.
Лукьян выругался сквозь зубы.
— Жди пока здесь. Я за Степаном Игнатьевичем пошлю, — сказал он. — Такое без атамана никак нельзя.
Я, обернувшись назад я увидел лицо Насти в отражении костра. Она глянула на меня, вздохнула — и мы, не сговариваясь, улыбнулись друг другу.
Глава 10
Добрые вести
Мы двигались на двух груженных возках. И надо сказать, это были далеко не все вещи, что предстояло перевезти в Волынскую. Решили пока загрузить то, что сразу поместилось, и необходимое в первую очередь, а остальное оставить на потом.
Десятилетний Ванька крутил по сторонам головой, ему все было интересно. Он непрестанно сыпал вопросами, хотя поначалу скромно себя вел. Я и не думал, что бывают почемучки почище нашей Машки. Уже представляю, что будет, когда они встретятся. Ух… Мне уже сейчас не по себе от того, что тогда начнется.
Ехали мы из Пятигорска в Волынскую. Два дня провели в городе, и я, признаться честно, умотался почище, чем за время пути. Но усталость была не от ожидания выстрела из-за каждого куста или предчувствия погони, а от бесконечного решения хозяйственных задач: разговоров, уговоров, пояснений, объяснений и разъяснений, растудыть его в качель!
Сперва за меня взялся Клюев, начав, как обычно, пропесочивать. Я много нового о себе узнал в ту ночь. И каких только эпитетов этот, казалось бы, взрослый и степенный казак не высыпал на мою и без того умаявшуюся голову.
Благо атаман и сам ночью спать предпочитал. А то, зайди я к нему с повинной поутру, разнос не закончился бы, пока атаман вечерять не собрался. Но в итоге он махнул рукой и, забрав возок с варнаками, направился в правление.
Дуняшу казаки сразу на другом возке повезли в Пятигорск — благо до их дома ехать было не больше двадцати минут. Мы скомканно попрощались — девчонка еще толком в себя не пришла — и проводили удаляющуюся купеческую дочку.
Дальше пришло время решать с Настей. Сначала я думал остановиться на ночь на постоялом дворе у Михалыча, а поутру уже ехать к Тетеревым домой, но она сразу вскинулась:
— Гриша, ты чего? — сказала она. — Маменька там, небось, за две седмицы уже с ног сбилась, и попрощалась поди. Я ж на ярмарке пропала, когда вся эта замятня завертелась. А там и погибшие были, тебе ли не знать того! — упрямо уставилась на меня.
— Всё, всё! — поднял я ладони вверх, улыбаясь.
В общем, я и сдался под напором беспощадного и спонтанно организованного бабьего бунта. Отвез Настю домой, да и сам у них на ночь остался — не отпустили меня никуда.
Матушка дверь испуганно отворила, держа масляную лампу. Узнать её было тяжело: темно, да и осунулась она знатно, на голове черный платок повязан.
Оказалось, что и правда, почитай уже простились с Настей, решив, что та пропала на ярмарке. Может, придавили в толпе, али еще чего пострашнее.
От всего этого она и натерпелась немало. Еще ведь не зажили душевные раны по погибшему мужу да старшему сыну, а тут — дочка пропала. И не на день, не на два, а на две седмицы.
Матушка Настина то глядела на неё, то крестилась, будто не веря, что это не сон.
— Настя… Господи… — выдохнула она наконец и будто осела, шагнув навстречу дочери.
А потом словно воспряла и кинулась обнимать. Настя тоже разрыдалась — сначала тихо, потом уже в голос, будто малая. Ванька стоял рядом, вытянув шею, хлопал глазами и шмыгал носом, в итоге тоже присоединился к мамке с сестрой.
— Маменька… — Настя задыхалась. — Я… я тут… я…
— Где ты была⁈ — вырвалось у матери сквозь слезы. — Где ты… дочка…
Настя глянула на меня. Мы по дороге сговорились: не говорить лишнего про то, что послужило истинной причиной похищения.
— Замятня на ярмарке была… — выдавила она. — Я… Похитили меня, в Ставрополь свезли, а там… Там уже Гриша спас. Вот добирались все это время обратно. Почитай все две недели в дороге, то туда, то обратно, — вздохнула Настя.
Я шагнул вперед.
— Главное — жива и теперь дома, — сказал я. — Остальное потом приложится. Ночь на дворе. Я, пожалуй, пойду к Степану Михайловичу, а к вам завтра с утреца загляну. Поговорить есть о чем, — вздохнул я.
— Спаси Христос, Григорий… — прошептала она.
И тут же опомнилась:
— Боже ж ты мой, чего это мы в сенях-то! Ну-ка, какой Степан Михайлович, куда это ты на ночь глядя собрался, Григорий? Ничего не знаю, проходи, место найдем. А утро вечера мудренее.
— Гриша, — тихо сказала Настя. — Останься… ночь уже…
Татьяна Дмитриевна будто только этого и ждала.
— Ишь ты, на постоялый двор собрался! — сказала она, и впервые в голосе мелькнули живые эмоции хозяйки дома. — Да куда ж ты, паря, в ночь? Садись. На, поешь хоть с дороги.