Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

— Спасибо тебе, Гриша.
Я даже слегка смутился и улыбнулся в ответ.
— Есть, есть! — раздалось откуда-то из-за печки.
Я глянул, а Ванька там по узенькой лестнице карабкался на полати.
— Матушка, можно я тута спать буду! Не упаду, точно не грохнусь!
Этот наивный детский лепет окончательно разрядил обстановку, и мы практически одновременно улыбнулись. Дом он как живое существо: чувствует, заботы и обихода требует. Стены впитывают в себя наше тепло, доброту — да и плохие эмоции тоже. И надеюсь, что в этом доме семейство Тетеревых ждет новая счастливая жизнь. Потрудиться, конечно, придется немало, но, когда труд в удовольствие и приносит пользу себе, близким и окружающим — это ли не счастье!
  
— Ну давайте, хозяйничайте да обустраивайтесь, — улыбнулся я. — Ванька, а ты гляди не проломи полати.
— Я не упаду! — гордо заявил малец, выглядывая с верхотуры.
Настя тихо фыркнула.
Мы еще постояли, порядили чутка, и я направился домой, хлюпая сапогами по раскисшей как-то быстро улице.
С Настей мы намедни встретились наедине — нужен нам был этот разговор. Требовалось, чтобы недомолвок не осталось, между нами.
— Настя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Ты про меня не думай ничего такого.
— Чего «такого»? — она попробовала улыбнуться.
Я вздохнул.
— Меня к тебе тянет, и говорил я тебе о том честно и прямо, — сказал я. — Но это… дурь малолетняя. Глупость, потому как невместно. Я тебе жизнь портить не желаю. Только хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы замуж вышла за хорошего человека, и сама его всем сердцем полюбила. А у меня тоже все будет, о том уж будь покойна, — улыбнулся я. — А мы с тобой давай просто будем хорошими друзьями. Я приду на помощь в любую минуту и выручу, коли нужда какая будет.
Я замолчал, опустив взгляд.
Она помолчала, потом, слегка улыбнувшись, добавила:
— Хорошо, Гриша. Спасибо тебе.
— А когда замуж соберешься — жениха мне приведи обязательно, я уж его погляжу. Ну и помогу чем смогу: приданое тебе справить, например. Двадцать рублей серебром положу, когда семью создавать решишь.
Настя зарделась, глаза опустила.
— Ты… — выдохнула. — Гришенька…
Я уже хотел отступить, пошутить как-нибудь, чтобы разрядить обстановку, но она вдруг шагнула ближе, обняла меня и чмокнула в лоб.
— Спасибо, — сказала. — За все тебе спасибо, Гриша.
И мне от того так тепло на сердце стало. Понял я, что правильно все делаю.
И вот, после ранней зарядки и бани, сел я в кресло-качалку на нашей веранде, вспоминая с улыбкой переполох последних дней. Прикидывал, когда уже наконец дороги просохнут, и тут услышал звон колокола.
Сегодня было 5 марта, Прощеное воскресенье. Нужно было попросить прощения у родных и близких, ну и с чистым сердцем вступить в Великий пост. Последний день Масленицы как-никак.
— Прости меня, Гришенька, коли обиду какую причинила али напроказничала где! — подошла ко мне Машенька, поклонившись считай в ноги.
— Господь простит, и меня прости, Христа ради, сестренка, — я обнял ее и поцеловал в лоб.
Мы уже всей своей дружной семьей, к которой и Тетеревы присоединились, прощения попросили друг у друга, как в этот светлый праздник полагается, и собирались на воскресную службу в церковь.
К станичной церкви шли всем табором. Я, дед, впереди Машка — Ваньку за руку держала и гордо вышагивала. За нами Татьяна Дмитриевна, Настя, Аслан и Алена шли и чего-то обсуждали.
По дороге присоединилось семейство Бурсаков. С Проней-то мы еще утром на нашей ежедневной физкультуре видались, да прощения у друг дружки попросили, вот теперь и с главой семейства порядок соблюли, раскланявшись и обнявшись.
Солнце светило по-весеннему, прямо в глаза и радовало взгляд. Снег под таким его рвением помалу каждый день отступал, сдавая позиции. Если бы еще не грязюка на дороге — была бы вообще благодать, но, думаю, недолго осталось.
Казаки да казачки шли в церковь в хорошем настроении, то тут, то там слышался смех. По улице носилась ребятня, которой, казалось, до хляби под ногами дела и вовсе никакого не было.
Народ понемногу переходил с зимней одежды на весеннюю, лишние поддевки надевать сейчас уже ни к чему — и так не замерзнешь.
У церкви было людно, площадь перед ней наполнилась станичниками словно муравейник. Наши старейшины, что обычно последнее слово на кругу имеют, облюбовали пару лавочек, дед к ним присоединился — видать, что-то важное обсудить.
— Гляди-ка, — шепнул мне Аслан. — Как на ярмарку нарядились.
— Праздник же, — буркнул я. — Да и последний день Масленицы, как ни крути. Далее пост Великий аж до самой Пасхи продлится, кажись до пятого мая.
Аслан вздохнул, слегка улыбнувшись. К постам он еще пока не до конца привык, хоть и знал о них уже все, почитай. А в станице, да и по всей империи, уклад этот блюли строго. Джигит же наш совсем недавно принял крещение и постигал все правила, привыкая постепенно.
Внутри церкви пахло воском и ладаном. Было теплее, чем на улице, дышать от скопления станичников на порядок тяжелее, но никто не роптал.
Машка пристроилась подле Алены. Татьяна Дмитриевна стояла рядом с Настей, а та от чего-то теребила пальчиками платок.
Батюшка наш вел службу, и вроде все было как всегда: молитвы, поклоны — все, что уже за полгода жизни в станице стало для меня самим собой разумеющимся.
Но все-таки что-то витало в воздухе. Чуйка моя, реагирующая почти без ошибок на опасность, пыталась, видать, о чем-то предупредить. Причем беды какой-то я не предчувствовал — это было что-то другое, а вот что именно, никак не разберу.
После службы батюшка прихожан не распустил, и все продолжали стоять. Я увидел Дмитрия Гудку с серьезным лицом и кожаной папкой в руках, а рядом с ним — Гаврилу Трофимыча. Лицо его тоже было сосредоточено. Я вспомнил: таким, пожалуй, я пару раз его видал. В первый — когда судить меня пытались на казачьем кругу, там я за Ульяну вступился, а второй — когда приказ зачитывали о создании Терского казачьего войска в ноябре прошлого года.
Строев поднял руку.
— Постойте, станичники, — сказал он громко. — Рано расходиться. Новости до нас дошли важные, извольте уж послушать — такое не каждый день услыхать сможете!
Люди замерли, храм погрузился в такую тишину, что казалось, даже слышно, как горят многочисленные свечи.
Священник вышел вперед. Он, обычно уверенный в себе, знающий на все, что ни спроси, ответ, теперь заметно волновался, и волнение это станичникам передалось.
Писарь Гудка протянул батюшке нашему, отцу Василию, лист бумаги с печатью и императорским вензелем.
— Люди православные… — начал он. — Божиею милостию Мы, Александр Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем нашим верноподданным… — он, читая волю государя из самого Петербурга, на миг споткнулся, но, набрав воздуха, продолжил:
— Божиим провидением и священным законом престолонаследия быв призваны на прародительский всероссийский престол, в соответствии сему призванию мы положили в сердце своем обет обнимать нашею царскою любовию и попечением всех наших верноподданных всякого звания и состояния, от благородно владеющего мечом на защиту Отечества до скромно работающего ремесленным орудием, от проходящего высшую службу государственную до проводящего на поле борозду сохою или плугом.
Вникая в положение званий и состояний в составе государства, мы усмотрели, что государственное законодательство, деятельно благоустрояя высшие и средние сословия, определяя их обязанности, права и преимущества, не достигло равномерной деятельности в отношении к людям крепостным, так названным потому, что они, частию старыми законами, частию обычаем, потомственно укреплены под властию помещиков, на которых с тем вместе лежит обязанность устроять их благосостояние…
  
Отец Василий продолжал зачитывать манифест Александра Второго, а я понял: вот оно и есть. То самое освобождение крестьян от крепостного права. Одно из самых знаковых событий в отечестве нашем за этот век. Именно оно изменит в империи очень многое — как к лучшему, так, увы, и к худшему. Не оттого к худшему, что свободу крестьяне получат — дело это богоугодное, конечно же. А оттого, что реформа эта будет половинчатой и в конечном счете больше отвечает интересам дворян, а не освобожденных крестьян.