Казачонок 1861. Том 5 (СИ)

— А я и не собираюся, — фыркнул он. — Я думаю, что и тогда, коли возможность будет, наши тренировки не брошу, больно уж привык, — Проня улыбнулся, видно, о чем-то задумался и, запнувшись за корень дерева, вылезающий из-под снега, чуть не улетел в мокрый снег.
— Под ноги гляди, привык он! — хохотнул я.
Я выдохнул и решил, что тянуть более не стоит. Надо, как и задумал к кузнецу сходить, а потом и к атаману. Да вот все это время рядил, как быть. Гаврила Трофимович мне, конечно, поможет и в обиду не даст, но мы-то с ним не знаем, что за фрукт появится в станице да с какими полномочиями. А вдруг у Рубанского, чтоб его черти на костре грели, вышло какой приказ у Попандопуло подписать. И коли бумага будет от самого наказного атамана, то даже Строев поделать уж ничего не сможет: придется мне или шашку отдать, или бежать из Волынской туда, где достать меня уже не смогут.
  
Я бежал, гонял эти мысли в голове туда-сюда, ища выход из сложившейся ситуации. И вроде как ни глянь, а то, что сделать собрался сработать должно. А что? Может, и вовсе не дурно получится.
Конечно, самым лучшим решением будет, когда этот владелец заводов и пароходов к своим друзьям-чертям отправится — с билетом в один конец. Но пока не знаю, как до него дотянуться.
* * *
Поснедав тем, что Бог послал да Аленка на стол выставила, я покопался в своих закромах — то бишь трофеях, которые складывал в два сундука в своей комнатушке, планируя потом часть продать при случае. Взял то, что мне сегодня понадобится, оправился и двинул к знакомому мастеру.
Платон Емельянович Соколов — мастер хороший и дело свое знает. Правда, я сам чутка виноват перед ним: заказал же карабин, еще до поездки на ту злосчастную ярмарку, а он его обещался за седмицу, кажись, сладить. И уж время-то прошло, а я, дырявая моя башка, просто закрутился и забыл. Не хорошо это, но что уж теперь.
— Здорово ночевали, Платон Емельянович! — улыбнулся я кузнецу, встретив его возле кузницы.
Соколов сидел у порога на чурбаке, в кожаном фартуке, и пил молоко.
Дочка его, красавица, поднесла ему глиняную крынку. Видать, только обрядилась: коса тугая, платок на голове повязан, щеки розовые от утреннего холода.
— Пей, батюшка, парное молочко, — сказала она тихо и чуть улыбнулась, будто стеснялась меня.
Кузнец молча опорожнил крынку до дна, отфыркался, вытер усы рукавом и перевел на меня взгляд.
— А, Григорий, пропажа явилась! — забасил он. — Я, значит, тут думаю-гадаю, как ему его придумку выправить, а он и носу не кажет!
Я развел руками.
— Твоя правда, Платон Емельянович. Виноват перед тобой.
Он хмыкнул, а дочка тем временем взяла пустую крынку, глянула на отца, на меня — и шмыгнула к дому.
Я проводил ее взглядом и снова вернулся к делу.
— Навалилось всего… вон, — показал я рукой на горло, — по самое не хочу. Закрутился, да и вышло, что не объявился в срок.
Кузнец покачал головой.
— Закрутился он… — буркнул. — А я тут, значится, сладил, что договаривались.
— Да уж понял. Не с умыслом каким, Платон Емельянович. Потому и пришел извиняться. И… вот.
Я полез в сумку и достал сверток.
— Держи, Платон Емельянович, это подарок тебе. Прими от всего сердца, — сказал я ровно. — Трофей этот, снял с варнака мною побитого. Как раз поэтому и задержался так.
Кузнец на сверток глянул.
— Трофей, значит… — пробормотал он и, не спеша, взял в руки.
Развернул ткань.
Он держал интересный нож. Клинок изогнут вперед, тяжелый, с широкой частью ближе к острию — будто специально, чтоб рубить, а не колоть. Обух толстый, как у небольшого топорика, а кромка — тонкая и хищная. Сталь заиграла на солнце разводами. У пятки была интересная выемка — мелочь, кажется, а глаз за нее цепляется. Добротная рукоять, кажись, из темного рога, с латунными заклепками. И ножны к нему неплохие.
Платон Емельянович повертел нож в руках, прищурился, улыбнулся.
— Ух ты… — выдохнул он и, не стесняясь, провел большим пальцем по спуску, осторожно. — Это ж не кинжал какой, не нож обычный… Заморский клинок какой-то.
Он глянул на нож боком.
— Вон, гляди-ка… буквы, — ткнул ногтем. — Не по-нашему писано.
— Я потому его тебе и принес, — сказал я. — Железок у меня и так хватает. А тут… штука необычная, пущай глаз радует.
Кузнец хмыкнул, потом поднял на меня глаза.
— И где ж ты такого врага нашел? — спросил он негромко.
— Где нашел — там его уже нет, — ответил я и чуть пожал плечами, улыбнувшись.
— Добре, удружил, казачонок, — сказал он наконец. — Спасибо, Григорий. Шибко люблю разные клинки, даже собираю.
— Так и подумал, что мастеру приглянется, — улыбнулся я.
Потом помялся секунду и добавил:
— Платон Емельянович… Я хотел спросить, сможешь ли в одном непростом деле мне подсобить.
— Ну давай, Гриша, вокруг да около не ходи, сказывай, чего надо.
Я достал из свертка свою шашку и еще одну, трофейную, что когда-то снял с горцев. По форме они очень похожи были, да и ножны, кажись, примерно такие же.
— Вот гляди, Платон Емельянович. Это шашка моя родовая, здесь клеймо старое стоит — почитай сто пятьдесят лет, а может и более клинку этому. А вот это — трофейная, с горцев снял ее лично, — я передал в руки кузнеца свою шашку, а горскую положил на стол рядом.
Он повертел в руках клинок, поцокал языком и вопросительно на меня глянул.
— Опасность мне из-за шашки моей угрожает, — сказал я. — Уж больно из-за клейма этого, — ткнул я пальцем в сокола, — нехорошие люди ей завладеть хотят. Прости, много о том поведать не могу, да оно тебе и не надо. Надеюсь, что мне на слово поверишь, что я тут не дурью маяться решил.
— И чего ты от меня-то хочешь?
— Можешь ли ты вот над этим клинком горским поколдовать так, чтобы он и по возрасту, и по виду, и по клейму был схож с моей шашкой? Свою я отдам супостатам этим только когда они голову с меня снимут, но дело серьезное. Там, — поднял я палец вверх, — у них связи большие, и коли приказ придет, например от наказного атамана, то даже Гаврила Трофимович защитить меня не сможет. Придется мне или шашку отдать, или бежать из Волынской туда, где меня не достанут, — я вздохнул. — А я станицу нашу люблю: здесь семья и земля моя, которую я защищать хочу, да и род продолжиться здесь должен, на этой земле, а не на чужбине какой.
Кузнец сразу перестал улыбаться.
— Вот оно что… — сказал он медленно.
Я молча кивнул.
Платон Емельянович еще раз глянул на клеймо с соколом, потом почесал затылок.
— И сколько времени есть на переделки те? — спросил он, не отрывая глаз от клинка.
— В том-то и дело, что мало, — вздохнул я. — С десятого числа уже могут нагрянуть. А когда точно — кто их разберет.
Кузнец прищурился.
— Важный, говоришь?
— Угу. Из самого Ставрополя притащится. Пока не понятно, какие у него полномочия будут. Но думается — немалые. Раз курьер в распутицу такую до меня доскакал.
— Вот и хочу… коли до этого дело дойдет… «куклу» им подсунуть, — сказал я. — Пусть глядят, щупают, забирают, ежели приспичит. Отдам не глядя — лишь бы отвязались. А свою, родовую шашку, я ни в жизнь…
— «Куклу», говоришь? — Платон Емельянович почесал затылок и крякнул.
— Да-а… — протянул он. — Дело непростое. Но нужду твою понял.
Он снова взял мою шашку, стал разглядывать со всех сторон. Поглядел на клеймо, на выверенные линии, на переходы металла, на старые мелкие царапины.
— Повторить… — сказал он тихо. — Не просто повторить, да чтоб глаз не зацепился.
Я молчал.
— Я уж постараюсь помочь, — наконец выдал он, будто решение принял. — Коли дело такое — заказы некоторые отложу. Глядишь, и успею в срок.
  
— Сколько должен за работу буду тебе, мастер? — спросил я.
Платон Емельянович бросил взгляд на подаренный мною нож, что лежал рядом, и хмыкнул.
— Дык пока и не знаю, — сказал он честно. — Смотря сколько провожусь. Тут же не простая работа. Тут… хитрость особая нужна.