Звездные Рыцари (СИ)

Олег на секунду замер, будто услышал не меня, а кого-то другого, и в этом его замирании было кое-что странное — он перестал дрожать. Дрожь не угасала постепенно, он не медленно успокаивался, а именно что дрожь как будто «выключилась» в момент, как выключают лампу тумблером, и меня от этого мгновенного спокойствия пробрало сильнее, чем от его истерики, потому что истерика была человеческой, а вот это нечеловеческое «переключение» — нет.
  
Я увидел, как у него дёрнулась шея, как под кожей на миг напряглись сухожилия, и из горла вырвался тот самый звук — короткий, хриплый, гортанный, как будто кто-то снова и снова пробовал выговорить слово, не предназначенное для человеческих связок, и в последний момент сдался, оставив лишь обрывок.
Олег медленно поднял голову и посмотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, в сторону воды, и его глаза снова стали пустыми, но теперь это была не пустота транса, нет. Сейчас он не «пропал», а в глазах была пустота, в которой читались животные инстинкты, как в глазах животного, которое не думает словами, но точно знает, когда нужно… бежать.
Олег начал отползать. Сначала — неуверенно, будто просто хотел увеличить дистанцию, потом — всё увереннее, встав на четвереньки, и я понял, что он не пытается уйти от меня как от командира, который только что едва не раздавил его собственной силой. Сейчас он бежит от меня как от огня, так, как убегают существа, у которых резко сработал инстинкт самосохранения «беги».
— Олег, стой, — сказал я уже жёстче, но всё ещё не повышая голос, потому что сейчас любая сильная эмоция внутри меня отзывалась тяжестью, и я слишком хорошо запомнил, что бывает с человеком рядом со мной, когда эта тяжесть становится «плотной».
Олег не остановился. Он снова выдал гортанный щелчок — ещё короче, ещё злее, и, одновременно — испуганней, после чего он уже почти поднялся на ноги, цепляясь руками за мокрый песок, и сделал шаг в сторону леса, что начинался сразу за узкой кромкой пляжа.
И тут Маршал заговорил снова — тихо и спокойно, как всегда, но я почувствовал, что под этим напускным «спокойствием» сейчас скрывается искренняя горечь человека, который слишком часто хоронил своих товарищей, и ярость, которая не умеет остывать. И всё это было направлено на то… нечто, что находилось внутри бедного Олега.
«Он чувствует, и он боится»
Слова были простые, но от них в голове будто что-то щёлкнуло: не «Олег убегает», а «то, что в нём, уводит его», потому что внезапно почувствовало себя в опасности и решило не тянуть, не шептать, не искать изящных решений и, уже тем более — не нападать, а просто рвануть туда, где ему будет сделать… понятия не имею, что ему там нужно сделать. Но эта штука явно поняла, что место рядом со мной — точно не лучшее место для реализации его замыслов.
— Боится, значит, — прошептал я сам себе, и от этой мысли мне стало чертовски приятно, потому что это… было правильно.
Маршал не отреагировал на интонацию, не одобрил и не упрекнул, он лишь холодно продолжил, словно читая следующий пункт инструкции:
«Не дави. Держи дистанцию. И не позволяй ему уйти»
Я резко выдохнул и пошёл за Олегом, ровным шагом, не ускоряясь, ровно настолько быстро, чтобы не разогнать в себе снова ту самую тяжесть, потому что теперь я понимал, что моя ярость — это не просто мое чувство, это… чёртово оружие!
И если я «ударю», то первым сломается именно носитель.
Олег уже почти дошёл до линии, где мокрый песок переходил в глину, я видел, как его ноги подкашиваются от усталости и шока, но он всё равно двигается, двигается упрямо, как марионетка, которую тянут за нитку. И тут я вдруг понял, что сейчас мне придётся сделать то, что я сам вбивал своим людям в головы у костра, когда ещё казалось, что эти инструкции — что-то абстрактное, «на всякий случай».
Я не должен был никого убивать. Я должен его удержать… чтобы это не значило!
Я догнал его в два шага, перехватил за плечо и дёрнул назад, но не со злостью, а с той спокойной и выверенной силой, с которой хватают человека на краю пропасти, когда не важно, что он подумает, важно, чтобы он не сделал следующий шаг.
Олег дёрнулся, попытался вырваться, и на секунду в его лице появилось что-то чужое, настолько резкое и неприятное, что вызвало внутри меня чувство отвращения.
— Смотри на меня, — сказал я тихо. — Не туда. На меня!
Ответом был ещё один гортанный звук, и Олег выгнулся, будто его снова ударили изнутри, а потом резко обмяк, как человек, у которого в одну секунду кончились силы.
Я удержал его, не давая упасть лицом в грязь, и быстро завёл ему руки за спину и связал остатками веревки руки и ноги — грубо, но надёжно, не оставляя ему возможности «уйти» в сторону воды или в сторону леса, если его снова потянут невидимыми «нитками».
Олег лежал на мокром песке и дрожал, но теперь эта дрожь была уже от понятных причин, вполне человеческих причин, и я видел это по глазам: в них снова появилось понимание, боль, стыд и страх.
— Прости… — выдавил он хрипло.
Я не ответил, потому что если бы ответил сейчас, я бы либо сорвался в ненависть, либо в жалость, а ни то, ни другое не поможет нам пережить ночь на чужом берегу с раной на ноге и чёртовой «дверью» или «трещиной», которая умеет ходить на двух ногах.
Вместо ответа я опустился на колено, наконец позволив себе посмотреть на собственную ногу, проверив рану, что должен был сделать сразу: кровь уже запекалась, но рана под глиной и водой продолжала пульсировать, и я понял, что если сейчас это всё не исправить, то дальше мне грозит не смерть в бою, а медленная и унизительная смерть от слабости и холода.
Я достал из кармана на груди бинт и антисептик, снял с пояса флягу с чистой водой, сделал один глубокий вдох и начал привычно оказывать себе первую помощь.
А где-то рядом, на границе сознания, стояла ненависть Маршала — такая тяжёлая и такая старая, что я почти физически ощущал: он бы умер десять раз подряд, лишь бы снова иметь возможность убивать ЭТО, но вместо этого он молчит и даёт мне советы, потому что уже давно понимает то, что я начинаю понимать только сейчас.
Я закончил возиться с раной и поймал себя на том, что делаю это не потому, что боюсь умереть от кровопотери, а потому, что это единственное понятное действие в мире, который за последние часы окончательно перестал быть понятным. Бинт лег криво, антисептик щипал так, будто я вылил на мясо кипящую соль, но боль была понятной и… человеческой и, вдобавок еще и отрезвляющей.
А ведь всё снаряжение осталось на другом берегу. Ни рюкзаков, ни запасных магазинов, ни сухого пайка, ни тёплых вещей, ни даже чёртовой верёвки нормальной длины, чтобы удерживать человека, который кажется, скоро перестанет быть «человеком». Всё, что нужно для выживания, осталось там, за мутной водой. Ведь, на самом деле, мне не нужен был «этот» берег.
Задача была другой и очень простой — найти брод, оценить его, понять, можно ли через него провести сотню людей и вернуться, чтобы доложить. Мы нашли. И, чёрт меня дери, проверили! Теперь я знал: провести людей можно… если не считать того, что река здесь ни хрена не безопасна, а в воде живёт что-то, что не даст пройти просто так.
Я перевёл взгляд на Олега. Он лежал связанный, мокрый и дрожащий. Но, вроде сейчас условно «безопасный». Я поднялся, осторожно, проверяя ногу весом тела, и посмотрел на противоположный берег.
Там была «Браво-7». Там были, пусть и недостроенные, но стены, пусть необученные, но люди, какой-то порядок и комендант, который умеет принимать решения, от которых у нормальных людей потом трясутся руки и снятся кошмары.
  
И самое мерзкое заключалось в том, что физически решение было простым: развернуться и идти обратно. Мы даже не обязаны дальше никуда лезть — задание выполнено.
Вот только я слишком хорошо понимал, что будет дальше, если я приду к Грейну раньше недели, приведя с собой связанного Олега, который уже сорвался дважды прямо у меня на глазах, и меня самого, который, как выяснилось, способен давить человека одной своей злостью.