Мажор по соседству (СИ)
Крушить. В пыль.
— СИДИ! — ору, не выдержав и долбанув по рулевому колесу несколько раз кулаками. — Мать твою, просто сиди. Молча. Не шевелись. Блин, просто… Дыши через раз, ходячая катастрофа. Одни убытки от тебя!
Таисия испуганно замирает, как я и приказал.
Выдыхаю. Опускаю пылающий лоб на сомкнутые кулаки.
Спокойно. Спокойно…
Все решаемо.
Тут, реально, всего две улицы проехать до ее дома.
Нужно сосредоточиться на важном.
Так…
— Сколько за тебя заплатил этот урод? — спрашиваю. — Говори.
Таисия называет сумму скороговоркой, хоть не противится на этот раз, и на том спасибо.
— Ясно. Я верну.
— Не надо! — попискивает.
— Это не обсуждается. Иначе такой урод будет шантажировать тебя долгом. Все.
— Я у сестры займу и все тебе верну. Клянусь…
— Разве я разрешал тебе говорить? Или спрашивал твое мнение? Мол-чать!
Таисия обиженно надувает свои губешки до конца поездки. Пусть дуется, зато цела и невредима до дома добралась. Но чем ближе калитка, тем грустнее она становится.
— В чем дело?
— Ужасный вечер. Ужасная ночь… Все наперекосяк. Я соврала родителям, испортила платье сестры, которое взяла тайком, влипла… Еще и должна… — пыхтит сердито. — Тебе! И телефон украли… — подводит черту. — Я неудачница. Чемпионка просто.
— Ты снова реветь собираешься? Даже не вздумай. Может быть, твой телефон найдется?
— Угу… Верю.
— Ладно, — киваю в сторону дома. — Иди уже. Бесишь.
— Это взаимно! Очень взаимно.
Я разблокировал замки, Таисия выбирается из машины, мнется секундочку, а потом ехидно замечает:
— Спокойной тебе ночи, малыыыыш! — пародирует интонации брюнетки.
Вот зараза… Я же хотел мирно ее отпустить!
Но после этой наглой провокации я выныриваю из тачки так, словно я кобра в броске, и догоняю малявку быстро, дернув на себя.
Она пищит и пытается меня лягнуть. Мы падаем на сухую землю, она оказывается сверху.
Слишком соблазнительно. Слишком близко. Я дергаю ее на себя, в манящий рот впиваясь поцелуем…
Глава 21
Таисия
Губы Чарского накрывают мои в каком-то диком кураже. Он заражает меня порывом, агрессией. На диком подъеме всех взвинченных эмоций выдаю не менее яркую реакцию, стремясь покусать нахала и наказать его этим. Но я безбожно проигрываю ему в схватке ртов, губ и языка, потому что он проворно зацеловывает меня — глубоко и умело. Выходит даже так, будто я ему отвечаю, дрожа всем телом.
Нет, я не от этого дрожу. Дрожу от возмущения, что он позволяет себе такие вольности. Мы катаемся по сухой земле возле моего двора. Не дай бог папа выйдет покурить поздно ночью, а тут я и Чарский.
— Отпусти немедленно! — шиплю, куснув хама за губу.
— Отпущу, когда угомонишься, малявка! — снова меня целует.
Я захлебываюсь, теряюсь и просто ощущаю, как в груди лопаются пузырьки.
Не могу сопротивляться. Чарский быстро считывает мои реакции и меняет нас местами, придавив к земле. В шею и спину больно впиваются мелкие камешки, но это просто ерунда по сравнению с той штуковиной, что тычется мне между ног. Чарский ерзает и раскачивает бедрами. Всякий раз от его движений у меня между ног возникает пожар и искры сыплются во все стороны.
Но я же…. не на него так реагирую. Правда?
— Сладкая же ты, зараза! — шепчет сорванным голосом, окончательно придавив меня своим телом. — Глупышка.
— Чему ты радуешься? — буркаю, переводя дыхание. — Слезь с меня.
— Я думал, тебе хочется, чтобы я не слезал с тебя!
— С чего бы это?
— Потому что вот так… — толкается в меня бедрами, вызвав стон. — Тебе очень нравится, глупая.
— Это не так…
— Но стонешь так сладенько.
— И не мечтай.
Чарский сощуривается, смотрит на меня с вызовом.
— Я тебе нравлюсь.
— Нет, — выдыхаю.
— Нравлюсь, и очень скоро ты поймешь, насколько сильно.
Он снова прижимается к моим губам, на этот раз нежнее, мои пальцы сами зарываются в его волосы. Я даже забываю, какого они вызывающего цвета, мне просто приятно их касаться, пропускать между пальцев длинноватые пряди, наслаждаясь танцами языков.
Даже собственное позорное положение на земле перестает играть значение.
— Таська, дурная…
— Сам… Сам такой.
— Такой, да. Ты меня заражаешь глупостями. Как вирус…
Чарский тяжело дышит и встает, протягивает мне руку. Он легко поднимает меня с земли, но далеко не отпускает, мгновенно загребает в свои объятия, прижав.
Ммм… Как приятно. Он такой высокий, мускулистый, горячий. Я забываю о проблемах, когда он меня так обнимает и легонько касается моих губ.
Губы Чарского ползут по шее, к моему ушку, опаляя его предложением:
— Поехали ко мне?
Что?!
Отпихиваю его в грудь обеими ладонями.
— Обалдел, что ли?! Выдре своей предлагай это, “малыыыыш”! Я не такая.
Чарски откатывается на пятках, смотрит на меня с вызовом:
— А какая ты, глупышка? Ты едва не стала добычей, я тебя спас.
— Так ты из-за этого?! Благодарности требуешь? Козел!
— А ты, блин, коза!
— Фиг тебе, а не благодарность натурой. Я тебе благодарность в конверте буду приносить. Каждый месяц. Ясно?! Найду подработку, и…
Я гордо обхожу его машину, чтобы подойти к калитке с другой стороны. Чарский коварно перепрыгивает через капот и ловит меня там, где я не ожидала его встретить.
— Завязывай с этим. Ясно? — пригрозил как будто. — Подработки с бонусами. Как только тебе такое предлагают, причем с ходу, сразу беги. Тебя на член насадить хотят.
— Какой ты дико пошлый! Со своим концом озабоченным… — кривлюсь. — Не все такие, как ты.
— Ага. Есть еще импотенты, старики и… геи! Да?
Глаза Чарского начинают нехорошо сверкать в темноте.
— Завязывай разводить обо мне слухи.
— Я и не начинала!
— Хватит! — встряхивает меня за плечи. — Берись за ум. Есть же за что взяться, надеюсь.
Ну все, с меня хватит!
Что он меня обзывает постоянно?! То рассеянной, то наивной, то глупой. На себя бы посмотрел, его обмануть было проще простого.
— Отпусти, мне пора домой. Говорю же, за спасение и за тот долг, который ты погасить хочешь, я тебе верну. Найду безопасную подработку и буду каждый месяц отдавать тебе.
— Далеко же тебе приносить придется, — жестко высекает Чарский.
— Это почему? Чарские на другом конце деревни. На велике вообще фигня добраться… Ой, — прикладываю пальцы к губам.
— Что?
— Велик мой у тебя же. Вернуть не хочешь? Или тоже платить придется?
— За сто пятьдесят семь поцелуев так уж и быть, отдам.
— Сколько-сколько?
— Сто пятьдесят семь.
Я хмурюсь, пытаюсь понять, почему такая цифра. Чарский смеется и щелкает меня по носу пальцами.
— Это твой рост, дуреха. Кнопка. Малявка…
— Нахал. Мажор. Хам…
— Раздражаешь.
— Это взаимно.
— Бесишь.
— Ты меня — больше!
— Ты меня хочешь, — добавляет.
— Само собой! — выпаливаю.
Чарский ржет.
— Еще как хочешь, Таська.
— Эй, так нечестно!
— Честно. Призналась. Все, короче, малявка… Дуй спать. За телефон не переживай, найдется, — обещает он. — И да, ты мне должна.
— Ну нет же…
— ДОЛЖНА! Завтра я приду за сто пятьдесят семью поцелуями в твоем исполнении. Учти, это должны быть хорошие поцелуи. Чувственные… Жаркие.
— Еще чего! Губу закатай и слюни подбери.
— Ты сама их подберешь, наслаждаясь, как мой язык будет твой ротик иметь глубоко и горячо…
Я покрываюсь пятнами стыда и смущения. И, будто назло, тысяча голодных и кусачих бабочек искорками расписывают низ моего живота. Все сводит от сумасшедших мыслей о продолжении.
— Завтра я буду занята. Послезавтра приходи.
— И чем же ты завтра занята будешь?
— Мама помидоры на зиму закатывать будет.
— Освободишься до вечера! — отрезает Чарский. — Приходи к дому моей тетки.
— Еще и приходить самой?!