Казачонок 1861. Том 6 (СИ)

Холодная вода с утра помогла окончательно проснуться. Повернулся на оклик от калитки.
— Здорово ночевал, Григорий! — в мою сторону двигался с широкой улыбкой довольный Сема, а Даня маячил за его спиной. — Мы сегодня побежим?
— А то, как же, — подмигнул я. — Только сегодня тренировка укороченная. Надо по-быстрому управиться, чтобы потом успеть собраться. — Я хлопнул по плечу Аслана, стоявшего рядом.
  
— Переживаешь, Александр? — спросил его Сема.
Аслан только пожал плечами, но по нему видно было с утра, напряжен джигит.
— А Прохоровы сегодня побегут или до вечера плескаться у своей трубы станете? — раздался от плетня чуть басовитый голос Проньки Бурсака.
— Уже бежим, Проша, — ответил я. — Да только за тобой теперь не каждый конь угнаться может. Больно ты наловчился, чертяка.
Дежневы с Асланом захохотали, Проня махнул рукой, широко улыбнулся и сорвался с места. Словно жеребец ретивый, он стал набирать скорость.
Мы, не сговариваясь, рванули следом. Малый круг пробежали на одном дыхании: по улице, мимо плетней и дворов, потом свернули обратно к нашему дому, там на турник. Подтянулись по-быстрому кто сколько смог и разошлись, умываться да переодеться.
В церковь вышли, и у всех было, в разной степени, какое-то внутреннее напряжение. У кого-то поменьше, у кого-то побольше.
Алена несла несколько аккуратных пучков вербы, каждый был перевязан шпагатом. До Тетеревых дошли быстро, а те уже ждали нас у ворот. Ваня, на удивление, не балагурил. Его тут же за руку подхватила Машка, которая тоже сегодня подозрительно была спокойна. Я даже у Аленки спросил, не приболела ли девчонка, но нет, все в порядке.
Сюда же подошли и Дежневы. У Семы с сестрой тоже верба в руках. Даша, увидев нас, улыбнулась, поправила платок, прижала веточки к груди и перекрестилась, когда прозвучал первый удар колокола.
Народ в этот день выглядел нарядно, и на фоне недавнего зимнего времени чувствовалось это особенно. Тяжелая теплая одежда перекочевала в сундуки до следующей зимы. Казаки в черкесках, казачки в распашных платьях, отличались разве что цветами да узорами. На головах платки разномастные, нарядные.
Дорога окончательно просохла, так что сапоги у большинства блестели… ну, как у кота… блестели в общем. Попадались и не особо опрятные, но были это скорее исключения. К ним уже привыкли, особо не обсуждали, разве что кумушки перешептывались на таких глядючи.
Когда дошли до церкви, попали уже в довольно большую толпу. Я издалека махнул Якову Березину, увидел Егора Андреевича Урестова. Урядник, слава Богу, почти отошел после зимнего ранения, видно было, что летом службу будет нести в полной мере.
— Здорово был, вьюнош! — кто-то хлопнул меня по спине.
— Слава Богу, дядька Захар! Давно не видались, — повернулся я.
— Это да, все в разъездах, — он покрутил рукой в воздухе. — А про твои, — махнул той же рукой, — выкрутасы наслышан, наслышан.
— Да ну, дядька Захар, — усмехнулся я. — Ты ж меня знаешь. Я понапрасну на рожон не полезу. А коли уж супостат сам меня задеть попытается, так кто же ему доктор?
Захар заливисто расхохотался, махнул рукой и двинул к своим.
Повстречался еще и Сидор с Мироном.
— Ну, Гриша, — спросил здоровяк, — как пруд-то, что я все лето рыл, зиму пережил?
— Так уж и все лето он и рыл, — хохотнул Мирон. — Не бреши, Сидор.
— Да я ж так, любя, шутя спрашиваю, — не обиделся здоровяк.
— Любо, братцы, — усмехнулся я. — И воду пустили, как надо — по трубе пошла, и пруд наполнился. Правда, вода там еще студеная, как и в ручье. Но вы давайте, в баньку приходите — посидим, попаримся, — подмигнул я.
— Придем, придем! — обрадовались, заголосили они и тоже ушли к своим.
Настроение у большинства было приподнятое. Станичники радовались настоящему теплу, по которому успели соскучиться за зиму. А я в этот момент вдруг представил, как в это же время Северная Двина разливается, а заливные луга превращаются на пару недель в настоящее море. Там совсем другая погода, и до июня такого тепла, как здесь, еще ждать да ждать.
Вспомнил случай, как малым на лодке за дровами плавал, были тоже последние дни апреля, кажись. Лет десять мне, пожалуй, тогда было. В то время мы с моими деревенскими друзьями и разрешения особо не спрашивали у взрослых, гоняли на лодках, бывало и на парусе ходили в половодье. Помню, как первый раз уплыл от дома километра на два, когда у меня только сил хватило весло в уключину установить.
Дело в том, что деревня наша находилась на пригорке, спустившись с которого попадаешь на заливной луг, который идет до основного русла Сверной Двины, и вот эти пару километров луга в половодье заливает полностью, вода доходит практически до дома. Огромная масса воды очень часто несет с верховий бревна. Поэтому в это время деревенские мужики вылавливают их из реки и на лодках подтаскивают прямо к дому на дрова.
В тот день дедушка Витя друзей моих по домам загнал, запретив лодки брать. А у меня все на работе были, следить некому и запретить тоже. Вот я решил поискать бревно и притащить домой на дрова.
Нашел его в кустах километрах в трех от дома, гвоздь забил, веревку привязал к корме, да и назад. Но ветер поднялся такой, что сил моих тащить и лодку, и пятиметровое бревно не хватало. Упрямый был, руки до мозолей стирал, но махал веслами. Двигался медленно, по чуть-чуть, как черепаха.
Когда уже подплывал к дому, метров семьсот, наверное, осталось, то услышал с берега отборный мат. Батя на меня так никогда не ругался. Бегает по берегу, руками машет. Я сперва и не понял, чего он так всполошился, а потом оглянулся назад, то есть по направлению движения лодки, а там на меня лед прет, и больно много его.
Дед друзей моих не просто так домой загнал, а понял, что озеро выше деревни вот-вот очистится ото льда и вся эта масса пойдет вдоль берега. Просто река раньше озер вскрывается, заливает луг вместе с ними, и получается, что какое-то время лед в озерах как бы «на дне» лежит. Несколько дней и вся эта масса всплывает и идет вниз по течению. Вот я как раз и попал на такой момент.
Я, конечно, поначалу запаниковал. Потом схватил топор, рубанул пару раз по веревке, чертово бревно унесло по течению. И началась игра «раздавит — не раздавит». Уйти от ледяной массы не успевал и вынужден был, цепляясь, царапая лед веслами, к берегу протискиваться.
Батя с берега уже не орал, голос сорвал, просто за сердце держался. Да и как он помог бы? По льду не пробежишь, его ломало прямо на глазах. Оставалось только молиться.
В итоге с Божьей помощью выбрался на берег. Особенно врезалось в память: когда отец уже дома по голой заднице отмерял наказание ремнем, я не плакал, а улыбался. Понял тогда, что жив остался лишь чудом.
— Ты чего, Гриша, ворону нашел? — пробурчал дед, ткнув меня в бок.
Я снова прочувствовал, что такое «безобидный тычок» Игнатия Ерофеича. Даже воздух пару раз ртом хватанул.
— Покалечишь, деда.
— А ты не зевай, — хмыкнул он. — Вон гляди, батюшка уже идет.
И правда, батюшка показался у крыльца. В праздничной ризе, с крестом, рядом — пономарь с кадилом.
Толпа сразу зашевелилась. Церковь у нас невелика, всех внутри она никак не вместит. Поговаривали уже про строительство нового собора, чтобы прихожанам тесно не было.
Мы с дедом и Асланом втиснулись в притвор и дальше не пошли, отсюда и слышно все, и выйти можно, когда народ обратно хлынет. Да и честно сказать, когда церковь набита битком, воздуха порой мне не хватает.
За нами тоже стояли казаки, казачки, иногородние. Все крыльцо и часть площади было забито людьми. Двери настежь, окна приоткрыты. Станичники рядами стояли, крестились, ловили каждое слово батюшки Василия.
  
Запах ладана добирался и до притвора. Алена пристроилась рядом, Аслан держал на руках Машку, тут же были Даша с братьями и Тетеревы. Практически у всех в руках веточки вербы.
Служба шла своим чередом. Я успевал и батюшку слушать, и песнопения, и по сторонам поглядывать.