Казачонок 1861. Том 6 (СИ)
У наших напряжение понемногу сходило. Но Аслана это не касалось, он, даже на службе стоя, оставался сосредоточенным, мысли его явно были на предстоящем казачьем кругу.
Дед тихо буркнул, чтобы я по сторонам не вертелся, потому как дело дошло до освящения. Казаки расступились, образуя для батюшки коридор. Все подняли вербу, а священник щедро брызгал во все стороны святой водой.
Он прошел и через притвор, спустился по лестнице, чтобы и на площади всем освятить веточки.
Капли попадали не только на вербу, но и на лица, на одежду. В этот момент словно груз с плеч сняли. Я повернул голову к Аслану и увидел, как он улыбается, держа на руках Машку, что смешно вытирает лицо рукавом.
Служба подошла к концу. Батюшка перекрестил станичников, поднял руку, дождался тишины и громко объявил, чтобы слышали и внутри, и снаружи:
— Люди добрые, не расходитесь с церковной площади. Сейчас атаман слово скажет, на казачий круг собираться станем.
Станичники стали потихоньку выходить, как ручеек, расширяющийся в речку, а затем в озеро. Так и площадь перед церковью наполнялась людом.
Мы стояли в притворе, потому вышли одними из первых. Толкотни, что удивительно, не было.
— Айда, хлопцы, не стойте в проходе, — ворчливо, но с улыбкой подгонял какой-то дедок молодежь. — Шибко не давите, а то испорчусь.
Мы, как и остальные, перекрестились на выходе и отошли чуть в сторону, где народу было пореже.
Довольно быстро стал образовываться круг. Все казачки отошли в сторонку, понаблюдать за происходящим им тоже было, видать интересно. Вообще если по науке, то в круге должно быть до 200 казаков, так как считается, что если больше, то уже сложно увидеть глаза друг друга, а отчасти смысл круга именно в этом. Каждый должен видеть каждого, и не только видеть, что тот есть, но и слышать, что говорит, да как голосует.
Атаман уже стоял на крыльце. Справа от него батюшка Василий и писарь Дмитрий Гудка с бумагами в руках, как и обычно, рядом с ним еще два пристава, которые должны считать голоса. Слева стояли выборные старики.
Казаки потихоньку успокаивались, гомон стихал. Строев поднял руку, дождался тишины в кругу и заговорил громко, чтобы слышно было всем:
— Здравы будьте, станичники!
Раздались приветственные оклики.
— Праздник нынче, — продолжил он. — Да и дело есть не малое. Которое только всем обществом решать требуется. Потому прошу: сначала выслушайте, а уж потом вместе думать станем. Ну а кто слово сказать захочет, то милости прошу.
Он оглядел круг и на миг посуровел.
— Начну с того, что сердце тянет, — сказал атаман тише. — Зимой двух уважаемых людей потеряли мы. Из совета наших стариков. Пантелея Антиповича и Ефима Сидоровича… царствие им небесное. Долгие годы эти достойные казаки душой болели за Волынскую, за каждого станичника. Оттого и потеря тяжела для нас.
Казаки начали снимать папахи, креститься. По кругу прошла волна шороха, кто-то прошептал молитву.
— Вечная память, — сказал атаман.
— Вечная память… — откликнулось многоголосье.
Я глянул на деда. Он стоял прямо, но губы чуть поджал. Знал он их обоих, они лишь немного постарше его были. И воевать им не раз доводилось вместе, дед рассказывал.
Строев подождал и продолжил:
— Совет у нас был из пяти, а теперь трое осталось. Потому сегодня на кругу предлагаю выбрать еще двоих, чтобы станица без опоры не осталась.
По людям прошел легкий гул.
— Кандидатуры такие, — сказал атаман и повернул голову в нашу сторону. — Первым предлагаю Игнатия Ерофеевича Прохорова.
Я аж сглотнул. Вот дает. Дед безусловно достоин, но мог бы и предупредить. Да хотя бы вчера в кабинете. Я перевел взгляд на Игнатия Ерофеевича, тот моргнул, выглядел слегка растерянным, видно было, что и сам не ожидал такого.
По кругу пошел шепоток. Кто-то удивился вслух, кто-то ухмыльнулся, кто-то, напротив, одобрительно кивнул, мол, давно пора.
Строев не дал шуму разрастись:
— Игнат Ерофеевич — казак достойный, — сказал он. — И в боях участвовал немало, и дела станичные знает, и слово держит. Уже не раз советами нужными помогал. Так что думайте, станичники. Ежели кто супротив, то говорите.
Трое стариков возле атамана молча кивнули. Один глянул на деда и улыбнулся. Естественно, Строев с ними кандидатуру заранее обсудил.
— Вторым предлагаю Федора Карповича Куликова, — добавил он.
Из толпы послышалось одобрительное бурчание, поддерживали и деда, и Федора Карповича. Последнего я знал шапочно, слыл тот в станице лучшим лошадником, сейчас по возрасту уже табуном сам не занимался, но все еще держал на контроле и советы давал.
Строев обвел круг взглядом:
— Любо вам казаки?
Тут и там во всем кругу стали поднимать папахи в воздух.
— Кому не любо?
— Любо! Любо! — раздалось со всех сторон. — Добрые казаки! Все правильно!
— Ну, коли так, — кивнул атаман. — Да против никто не выступает, — то Федора Карповича и Игната Ерофеевича считаем отныне выборными стариками. Вот и снова в совете нашем пять уваженных казаков будет.
Станичники заголосили одобрительно. Дед с Федором Карповичем прошли и встали неподалеку от атамана, переговариваясь с «коллегами по цеху».
Атаман кивнул, и Гудка шагнул вперед, развернув лист бумаги.
— Слушайте, казаки, — громко сказал писарь. — Из войскового правления… о порядке отчетности и списков в связи с устройством Терского казачьего войска…
Пошли ведомости, распоряжения: отправка на полевую службу, общевойсковой смотр, канцелярщина всякая. Впрочем, важная она, так как от этих новостей зависит жизнь станичников.
Я улыбнулся, вспомнив прошлую жизнь. Там такие новости по интернету да по зомбоящику крутили. Информации было столько, что черт ногу сломит. Хоть все бросай и только новости слушай. Здесь же жизнь размереннее, и словоблудием ради заполнения эфирной сетки никто не занимается.
Гудка закончил, аккуратно сложил бумаги, отступил. Атаман дал казакам перемолвиться, потом снова поднял руку:
— Ну вот, станичники. А теперь есть еще один вопрос… такой, что требует согласия всего общества. Не часто такие решения нам принимать приходиться, а от того оно и важность его особая.
Он посмотрел прямо на Аслана, и площадь ощутимо притихла. Даже ребятня, уставшая уже от собрания и носившаяся туда-сюда, замолкла.
— Александр Сомов, — громко сказал Строев. — Подойди поближе, чтобы всем видать было.
Аслан вышел вперед, поднялся на крыльцо, встал рядом с атаманом. Я всем сердцем за него переживал. Хотелось быть с ним плечом к плечу, но понимал: сейчас ему через этот бой надо пройти самому.
— Казаки, — продолжил атаман. — Вы знаете, что человек он пришлый. Летом в нашей станице появился, живет среди нас почитай уже целый год.
— За это время веру нашу православную принял, — кивнул он в сторону церкви. — И не сразу, а полгода к тому таинству готовился. С батюшкой Василием не раз беседовал.
Он сделал небольшую паузу.
— Пару седмиц назад Александр был в станице Наурской. Там сыскались его родичи. Бабушка его, Поллинария Георгиевна Каратаева, признала в нем внука, сына дочери своей, которую двадцать лет назад похитили и увезли в аул, где он и родился.
По кругу прокатилась волна шепота. Кто-то перекрестился, кто-то губы поджал. Аслан стоял внешне спокойно, но я видел, как у него желваки играют.
— Бабушка его просила род своего отца и деда, что по мужской линии пресекся, продолжить, — сказал Строев. — И он согласился. Потому и фамилия теперь у него Сомов.
— И труса он не праздновал, — добавил уже жестче. — Перед Рождеством, когда в балке за Глинистой на разъезд нападение было, он в первых рядах стоял.
Круг загудел иначе, одобрительно. Я поймал взгляд урядника Урестова, тот молча кивнул Аслану.
— Атаман Савельев из Наурской благодарность ему выписал, — продолжил Строев. — Вместе с нашим Григорием Прохоровым. За обнаружение и поимку банды конокрадов, что в станицах ихних шороху наводили пару седмиц.