Казачонок 1861. Том 6 (СИ)

— Ты чего с птицей не поделил? — заорал я.
— Он, паразит, на Кузьку пошел! — крикнул Ванюшка. — Вот я ему сейчас покажу!
Петух, будто услышав это, опять кинулся вперед. Пришлось помогать мальцу.
Гулянка тем временем продолжалась. Как гости утолили первый голод, пошли застольные песни, многие выходили танцевать. Мне приходилось отбивать нападки на Сашку с Аленкой и краем глаза еще за порядком следить, особенно когда начиналась оглушительная стрельба в воздух.
  
И тут углядел, как за столом поднялся урядник Михайлов. Был он из тех людей, которым и трезвому-то слово сложить не всегда легко, а уж после чарки и подавно. Щеки раскраснелись, глаза добрые, слегка мутноватые. Встал, качнулся, оперся ладонью о стол и поднял чарку так, будто собирался говорить длинную речь.
— Ну… это… братцы… — начал он. — За… стало быть… чтоб, значит, как у добрых людей… и чтобы… энто… царю во славу, молодым в радость, а ежели кто противу… так мы… того… не позволим…
Он замолчал, нахмурился и, кажется, сам потерял мысль, которую хотел донести.
Все за столом почтительно ждали.
Михайлов собрался с силами и закончил:
— Ну, за них… и за это… которое… в общем… любо!
Первым заржал Иван Матвеевич, за ним и остальные. А потом все, как по команде, вскинули чарки и заорали:
— Любо, братцы!
Даже урядник просиял, будто именно этого и ждал.
Дальше пошло уже по накатанной.
Старики травили байки. Девки поддевали молодых неженатых парней. Кто-то просил песню. Сидор с гармонью разошелся так, что его едва удалось усадить обратно, когда он уже собрался плясать вместе с инструментом.
Пелагея Ильинична с девчатами расстарались и приготовили риски, кажись больше пяти десятков. Это довольно длинные веточки, обвитые тестом и запечённая затем в печи. Каждая украшена цветами, ленточками и калиной, а большинство было подписано для кого ее приготовили. Все гулянье они стояли на столе, и вот теперь мы с девчатами стали их раздавать гостям. Перед женихом с невестой тоже поставили двойную, особую.
Я продолжал отбивать шутки и нападки, то одного подзывал, то другого унимал. Молодым дарили подарки.
Потом мне вручили каравай и нож, и отвертеться было нельзя. Я резал его сперва родне жениха Каратаевым, потом невестиной стороне, то бишь дедушке, Маше и себе кусочек. Дальше остальным, а кто тянулся за кусочком побольше, того поддевал словом, как и положено. Тут же пошли и шишки, такие маленькие сдобные булочки; бабы уверяли, что это на счастье молодым и на прибыток в доме.
Несколько раз выкрикивали «горько», и Аслан краснел сильнее прежнего, а Алена только смотрела на него чуть насмешливо и терпеливо, будто заранее знала, как все будет.
Под конец я поймал себя на том, что свадьба вошла в ту пору, когда вмешиваться в естественный ее ход уже не надо, только испортишь. Хорошо было, душевно, что уж тут говорить. Сижу среди этого гама, уставший, продымленный, с одеревеневшей после венца рукой, а на душе все равно тепло и радостно за своих близких.
Когда пришла пора молодых провожать, шум только усилился.
Казачки загомонили, девчата захихикали, кто-то еще раз пальнул в воздух, а я повел Аслана с Аленой к его дому, где уже была приготовлена горница. У порога он на миг задержался, глянул на меня и только кивнул.
Слов, чтобы сказать друг другу все нужное, нам в этот раз не понадобилось.
— Иди уж, муж, — сказал я ему. — Дальше без меня управишься.
Он улыбнулся и, кажись, в первый раз за весь день по-настоящему расслабился. Я дождался, пока за молодыми закроется дверь.
Шум понемногу начал расползаться по дворам. Кто-то еще пел, кто-то спорил у калитки, парочка наиболее перебравших гостей уже искали, где бы прилечь. А я вдруг почувствовал, что вымотался сегодня донельзя.
Потому и сел на лавку под навесом рядом с Гаврилой Трофимовичем, который весь вечер был задумчив.
Перед нами стояла бутыль с остатками вина, но мы с атаманом пили горячий чай. Ночь была диво какая теплая. Где-то в темноте фыркали кони, а со двора доносился чей-то пьяный смех.
Дед, присевший рядом, раскурил трубку, выпустил дым и сказал:
— Ну что, дружко, сдюжил.
— Сдюжил, кажись, деда, — вздохнул я. — Сдюжил. Только в следующий раз я чур просто гулять буду.
Строев тихо хмыкнул.
— А ты думал, — сказал он. — Это тебе отдельная наука, не абреков резать, то другое.
Мы немного посидели молча.
Потом дед, глядя в темноту, проговорил:
— Мир, однако, тоже не стоит на месте. Пока мы тут молодых женим, по всей России старый порядок скрипит.
Я покосился на него.
— Это ты про манифест?
— Про него, — кивнул дед. — Мы уже давно со стариками на совете про то толкуем да думаем, куда завернет. Мужикам-то волю дали. Только еще поглядеть надобно, чем та воля обернется.
Гаврила Трофимович отхлебнул чаю, вытер усы и спокойно сказал:
— Теперь мужик свободный, может идти куда хочет. Только сам он нищий в основном и в одиночку ни на что не годен. А если с барином своим поссорился, то, что ему остается? Правильно, пойдет к зажиточному батрачить, коли такой найдется.
— Это если еще дойдет, — буркнул дед. — А то иной сперва бунт подымет. Ему ж, поди, думалось: волю дали, так и землю сейчас в карман положат. А когда скажут, что не все так просто, тут и начнется.
— Уже начинается, — негромко ответил атаман. — До нас пока только слухи доходят, а по губерниям шумит. Там мужик тоже не дурак, быстро смекнул, что на одной бумаге далеко не уедешь, без земли-то. А еще какие-то отрезки, говорят, помещики выдумали.
Я молчал и слушал.
Такие разговоры были мне понятны. Всех сейчас волновало, как эти перемены скажутся на нашей станице и на казаках в целом. Кто придет на поденщину. Кто начнет смотреть на казаков, как на богатых соседей, у которых, по его разумению, лишнее имеется.
— Рабочих рук, может, и прибавится, — сказал дед. — А вот чужого люда возле станиц точно больше станет. И тут уж гляди в оба. Земля у нас общая, станичная. За нее и прежде зубами держались, а теперь и подавно придется.
— Будем держаться и дальше, — коротко бросил атаман.
Еще немного помолчали.
— Вы, коли хотите, посидите еще, а я, пожалуй, спать пойду, — сказал дед и откланялся.
Гаврила Трофимович, задумавшись, еще какое-то время молчал, потом поставил кружку, потер подбородок и будто между делом сказал:
— Кстати, Гриша, любопытную весть мне вчера один знакомый урядник из соседней станицы привез. И она, возможно, тебе интересной будет. Помню просто как со Ставрополя прикатили те чиновники, да все шашку твою с соколом заполучить пытались.
Я сразу подобрался.
— И что за весть?
— Говорит, в Прохладной один горец шашку на торгу сбывал. Да не простую, а с клеймом. Сам урядник в железе понимает не ахти, только божился, что на пяте ворон выбит.
Я покосился на него:
— Ворон, говорите, Гаврила Трофимович?
— Угу. И еще тот горец, со слов урядника, какие-то небылицы про эту шашку сказывал, с чего все торжище над ним потешалось.
Атаман вскоре откланялся, да и я, тоже глянув на темное небо, усеянное яркими звездами, отправился ко сну. Но сна уже не было.
В станице на улицах еще какое-то время слышался смех. Потом, кажись, все затихло. В приоткрытое окно тянуло ночной прохладой и запахом пыли.
Я лежал и смотрел в темноту, думая о шашке с вороном.
Сокол. Медведь. Волк.
Теперь, выходит, еще и ворон.
Если урядник тот не напутал, а горец не брехал с перепугу, то где-то рядом опять всплыло «особенное» оружие. Еще один клинок, который мне не помешало бы заполучить.
  
Только я прекрасно понимал: за такими новостями слежу не один я. У графа Рубанского, похоже, развернута куда более серьезная и широкая поисковая сеть.
Праздник у Аслана и Алены удался на славу, а у меня, кажись, закончился последний тихий вечер, если его так можно назвать.