Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

Но здесь и сейчас…
Я постарался не думать об этом, и чтобы занять себя делом развернулся к шатру, в котором лежал боярин Бельский.
— Как он? — спросил я, подходя к больному.
Бельский спал. И я осторожно, стараясь не разбудить, приложил тыльную сторону ладони к его лбу. После чего выдохнул. Сутки жара… с уверенностью можно сказать, что он легко отделался. Честно, я боялся сепсиса. Боялся, что несмотря на всю мою чистку, где-то остался осколок кости или кусок грязной ткани, и тогда… тогда ампутация стала бы единственным и, скорее всего, запоздалым выходом.
  
Но, к моему счастью, организм сдюжил… а может, кто-то сверху снова помог мне. Вот только вопрос: Бельский теперь тоже сыграет свою роль в истории? Или то, что произошло с Глебом и Марией, единичный случай.
Думаю, ответ на этот вопрос я смогу получить только через года.
В этот момент Бельский открыл глаза. Мы уже успели с ним познакомиться. Звали его Святослав Алексеевич.
— О, Дмитрий, приветствую тебя, — сказал он.
— Привет, Святослав. Как себя чувствуешь? Не беспокоит ли чего?
— Лежать на спине устал, — пожаловался он. — Рука ноет, но, по правде сказать, уже не так сильно, как в первые дни. Это же хорошо?
— Да, — ответил я. — Болит, значит живой, а вот то, что у тебя жар спал, ещё лучше. Значит самое худшее уже позади. Вечером я приду тебе повязку менять, и, наверное, сниму дренаж.
— Дренаж? Это что такое?
— Если простым языком, Дренаж, это специальный канал, который мы установили, чтобы гной мог свободно выходить наружу и не застаивался в ране. — Я сделал паузу. — Но Бог не оставил тебя, и мне не пришлось тебя снова резать и промывать рану.
— Ни слова не понял, — сказал Святослав, — но вечером буду ждать. Храни тебя Господь, Дмитрий.
— И тебя, — в ответ сказал я, после чего вышел из шатра. Одна маленькая победа. На фоне всего этого безумия, спасённая рука казалась мелочью, но для меня она значила много. Значит, я всё ещё лекарь. Не только убийца с пушками, но и тот, кто может штопать людей.
Но долго наслаждаться этим чувством мне не дали.
— Дмитрий!
Ко мне быстрым шагом направлялся Алексей Шуйский. Но в походке чувствовалась какая-то нервозность.
— Новости из Москвы, — сходу начал он, едва поравнявшись со мной.
— Что стряслось, Алексей? — напрягся я.
— Жена твоя приехала, — с глумливой ухмылкой сказал он. — Алёна. Она у нас на подворье остановились.
Я знал, что она приедет, но почему-то эта новость застала меня врасплох.
— Это… хорошо, — медленно произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. — Она здорова? Доехали без приключений?
— Здорова, здорова, — кивнул Алексей. — Рвётся тебя увидеть. Мама моя пишет, что Алёна места себе не находит, всё спрашивает, когда муж вернётся. Да и про брата и отца часто спрашивает.
Он помолчал, и я понял, это ещё не всё.
— И вот ещё что, Дмитрий… — Шуйский понизил голос. — Мария Борисовна пригласила их — Алёну, и матушку мою, — к себе, в Кремль, в гости.
Я наклонил голову, задумчивым тоном спросил.
— В Кремль? Зачем?
— Ну ты спросил. Знак милости, наверное, — пожал плечами Шуйский. — Показать, что род Бледных и род Шуйских теперь в фаворе.
Я кивнул, и мысли тут же перетекли к моей дочери. Маленькая девочка с пронзительно голубыми глазами… моими глазами.
Я не стал писать Алёне о том, что у меня есть дочь на стороне. Не хотел эту тайну доверять бумаге. Да и как такое напишешь?
«Дорогая, пока я тут спасал страну, я нашёл свою незаконнорожденную дочь от бывшей любовницы, которая погибла в пожаре, и теперь эта девочка будет жить с нами»?
Бред… Я считал, что такое нужно говорить, глядя в глаза.
— Анна Тимофеевна… — посмотрел я на Алексея. — Она… молчит?
Алексей покачал головой.
— Матушка моя женщина мудрая. Она знает, что такие вести должен муж жене приносить. Она не скажет. Но…
— Но Анфиса там, — закончил я за него. — На подворье.
— Там, — подтвердил Шуйский. — С няньками. И ты же понимаешь, Дмитрий… Алёна не слепая. Она увидит ребёнка. Спросит, чья она. И что ей ответят дворовые? Что ответят няньки?
Я закрыл глаза, представив эту картину.
Алёна, молодая, и что уж тут говорить… гордая девушка. Нрав у неё, как бы это правильно сказать… княжеский. И горячий. Сможет ли она принять чужого ребёнка?
Не надо быть Вангой, чтобы пророчить просто эпичный скандал.
— Чёрт… — выдохнул я. — Чёрт, чёрт, чёрт!
— Ну хватит тебе поминать нечистого, — скривился Шуйский. — Тебе бы съездить туда, Дмитрий. Тут езды-то полтора часа, если коня не жалеть. Два — если рысью.
Я посмотрел на дорогу, а потом перевёл взгляд на реку.
Там, на другом берегу, стояло вражеское войско.
— Не могу, — сказал я, понимая, что я откладываю неизбежное. Но сейчас у меня не было слов для Алёны. Может я поступал как трус, но…
Алексей тем временем удивлённо вскинул брови.
— Ты чего? Я же говорю — езжай. Тут пока тихо. Ничего не случится за пару часов.
— Завтра съезжу, — сказал я, после чего направился к своим дружинникам. Продолжать этот разговор не было никакого желания.
* * *
Тем же днём, когда солнце коснулось верхушек леса, я сидел у наспех сколоченного стола с миской каши. В этот момент полог моего шатра откинулся. Я поднял голову, и увидел, что это был Семён.
Десятник вошёл не один. Его ладонь тяжело лежала на костлявом плече какого-то пацанёнка лет девяти, не больше. Мальчишка был одет в рубаху, которая знавала лучшие времена: серую, латаную-перелатаную, подпоясанную простой веревкой. Он упирался, глядя на Семёна испуганно, но в то же время с каким-то звериным упрямством.
— Это че ещё за явление Христа народу? — спросил я.
Семён подтолкнул парня вперёд.
— Да вот, Дмитрий, — произнёс он своим спокойным голосом. — Пацанёнка местного встретил. Он тут, неподалёку, у кромки воды тёрся. Рыбу пытался поймать… на это.
Семён протянул мне странный предмет, который до этого держал в другой руке.
Я взял его, повертел в пальцах. Это было длинное ореховое древко, явно высушенное по уму. Но интерес представляло не оно, а наконечник. В расщеплённый конец палки был вставлен и намертво примотан сыромятным пропитанным смолой ремешком железный обломок.
Присмотревшись, я понял, что скорее всего когда-то это было частью боевого кинжала. Калёная сталь, остро заточенная, с одной стороны с зазубринами, выбитыми камнем, чтобы превратить лезвие в подобие гарпуна.
По сути, это приспособление можно было назвать острогой.
Я хмыкнул, возвращая «оружие» Семёну.
— И это всё, ради чего ты ко мне его привёл? — спросил я, чувствуя нарастающее раздражение. — Семён, у нас война идёт. Мне сейчас не до того, кто тут пескарей глушит. Отпусти его, пусть бежит.
Десятник не сдвинулся с места. Он посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом, в котором читалось что-то такое, что заставило меня насторожиться.
— Дмитрий, ты погоди гнать, — сказал он. — Ты послушай, что он говорит. И сразу всё поймёшь.
Я перевёл взгляд на мальчишку. Тот стоял, шмыгая носом. Обычный деревенский пацан, каких тысячи по всей Руси. И вздохнув, понимая, что Семён просто так время моё тратить не станет, спросил.
— Тебя как звать-то?
Мальчишка сглотнул, покосился на Семёна, потом снова на меня.
— Митрий, — буркнул он.
Я ухмыльнулся, покачав головой.
— Тёзки, значит, — пробормотал я.
На секунду перед глазами всплыла картина. Тихая заводь Суры, утренний туман, поплавок, вздрагивающий на воде… И как я, будучи таким же шкетом, бегал с удочкой на реку.
  
Мелькнула мысль, что сейчас бы всё отдал, лишь бы просто посидеть вот так, с удочкой, забыв про интриги Марии Борисовны, про войну, про то, что моя дочь живёт в доме Шуйских, а жена ничего не знает… Эх, мечты.
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение.