Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

— Кто пойдёт первым? — спросил я.
— Я пойду, — вызвался Семен. — Я тут уже ходил, дно знаю.
С ним вызвались ещё трое крепких дружинников. Они разделись, привязали концы верёвок к поясам и, перекрестившись, вошли в воду.
Мы стояли на берегу, вглядываясь в темноту и держа в руках другие концы канатов, готовые в любой момент тянуть. Слышно было только тяжёлое дыхание людей и плеск воды.
  
Минуты тянулись. В какой-то момент одна из верёвок натянулась, как струна, и мы все подались вперёд.
Семён и его парни сделали своё дело. Они вбили на том берегу, прямо у кромки воды, толстые колья, которые мы заготовили заранее. И теперь у нас были своеобразные перила из натянутых между берегами верёвок.
Светить факелами было самоубийством, зарево увидели бы за версту. Но идти в полной тьме по грудь в воде было не менее опасно.
Для этого у нас были подготовлены масляные лампы. Но хитрость была не в них, а в том, во что мы их поставили. Деревянные короба, открытые только с одной стороны.
— Ставьте их по цепочке, — указал я дружинникам, которые должны были держать свет. — Открытой стороной строго назад, к нашему берегу. Враг не должен видеть огня, свет должен падать только на воду перед идущими.
Это сработало. Невидимые со стороны вражеского лагеря из-за изгиба реки и густого леса, лампы создали слабую, дрожащую световую дорожку, обозначающую путь.
И началась переправа.
Всадники спешивались, брали коней под уздцы и входили в воду. Конечно, легче было верхом на коне, но ночью так было безопаснее. Доспехи и оружие были привязаны к седельным сумкам, как и сухая одежда.
Первая сотня. Вторая. Третья.
Вода вокруг бурлила от множества тел. Люди шли, держась одной рукой за натянутую верёвку, другой — за поводья коня, которые часто испуганно храпели, чем меня сильно нервировали. Потому что очень боялся, что нас обнаружат.
Время, казалось, застыло. Я стоял на берегу, контролируя процесс, и считал.
Вдруг в середине потока раздался всплеск, не похожий на плеск шагов, и сдавленный вскрик.
— Держи! — заорал кто-то в воде.
— ТИШЕ СУКА! — сдавленно произнёс я боясь быть обнаруженным.
В тусклом свете лампы я увидел, как голова одного из воинов скрылась под водой, а его конь, потеряв хозяина, шарахнулся в сторону, сбивая соседа.
Течение подхватило бедолагу, потащило в темноту, прочь от спасительного коридора. Но в этот момент второй дружинник, шедший следом, бросил поводья и в падении успел ухватить товарища за шиворот. Их обоих крутануло, ударило о натянутый канат. Веревка заскрипела, но выдержала.
Несколько рук тут же потянулись к ним, вытаскивая, помогая нащупать дно.
— Живой? — донеслось с воды.
— Живой… нахлебался только… — послышался кашель.
Я выдохнул. Обошлось. Коней, правда, пришлось ловить уже у самого берега, но это мелочи.
Больше трёх часов длилась эта переправа. Бесконечная вереница людей перетекала с одного берега на другой.
И в итоге десять тысяч клинков оказались теперь у врага за спиной.
Часов у меня не было, но я знал, что в это время года, начинает сереть между пятью и шестью часами утра. Поэтому догадывался какой сейчас час. До рассвета оставалось немного, но мы уже стояли в лесу, примерно в трёх километрах от вражеского стана. Чтобы нас не услышали, мы сделали небольшой крюк и спрятались в лесу. Ветер как раз дул с лагеря в нашу сторону.
Недавно вернулись наши воины, посланные снять дозорных. И судя по тому, что шум до сих в лагере не поднялся, всё прошло идеально.
Шуйский оглянулся на замершие ряды конницы. Тысячи всадников, слившихся с тенями деревьев. Ни огонька, ни звука, только редкое фырканье коней нарушало тишину.
— Ну, с Богом, — выдохнул Алексей и перекрестился широким размашистым крестом.
Он тронул коня шпорами, и я сделал то же самое.
Мы выезжали из леса шагом. Кони шли плотно, стремя в стремя. Мы выстроились в несколько широких рядов, готовые в любой момент перейти в галоп.
Лес начал редеть. Деревья расступались, открывая вид на пологое поле, спускавшееся к реке. И там, внизу, раскинулся лагерь мятежных князей.
Потухшие костры, ряды шатров и повозок, сбившихся в кучу. Никакого движения. Они спали. Спали, уверенные, что река надёжно защищает их от нас, а лес за спиной пуст и безопасен.
Преодолев половину пути, мы начали ускорять темп. Сначала рысь. Потом лёгкий галоп. Земля начала гудеть, и этот гул нарастал с каждой секундой.
До крайних палаток оставалось не больше двухсот метров. Мы вылетели на открытое пространство, и теперь скрываться смысла не было.
От одной из повозок, где, видимо, дремал зазевавшийся караульный, отделилась тень. Человек вскочил, протирая глаза, уставился на надвигающуюся на него лавину и замер, парализованный ужасом.
— ВРАГ! — его истошный вопль разорвал предутреннюю тишину. — НАПАДЕ…
— Вжих, — и крик оборвался булькающим хрипом.
Воин, скакавший справа от меня, опустил арбалет. Караульный рухнул в траву, хватаясь за оперение болта, торчащего из груди.
Но дело было сделано. Лагерь взорвался.
— В АТАКУ! — заорал Шуйский, выхватывая саблю.
— БЕЙ ИХ! — крикнул я, пришпоривая Бурана.
— Урааа! — закричали десять тысяч глоток. Этот рёв, смешанный с грохотом копыт, ударил по ушам, заглушая всё. Мы врубились в лагерь на полном ходу, как нож в масло.
Первые палатки просто смело. Кони топтали полотно, ломали шесты, давили людей, которые даже не успели выбраться из-под одеял.
Началось сущее безумие.
Люди выбегали из шатров в одном исподнем, хватаясь за всё, что попадалось под руку… топоры, оглобли, мечи. Кто-то орал, кто-то пытался бежать к реке, кто-то, ошалев спросонья, лез прямо под копыта.
Я работал копьём.
Первый — какой-то воин, пытавшийся организовать оборону у телеги. Удар пришёлся ему в грудь, пробил кольчугу (он успел накинуть её, но не застегнул), и острие вышло из спины. Я дёрнул древко, освобождая оружие, и погнал дальше.
Второй — вынырнувший из-за шатра ратник с рогатиной. Он попытался ударить Бурана, но я оказался быстрее. Копьё вошло ему в горло. Хруст хрящей передался в руку неприятной вибрацией.
Третий… Здоровенный детина в стёганке, замахнувшийся на пробегавшего мимо нашего всадника. Я ударил с разгона, метя в бок. Удар был страшной силы. Копьё пробило тело насквозь, но в этот момент Буран дёрнулся в сторону, уходя от столкновения с горящей палаткой и древко не выдержало.
Сухой треск и я остался с обломком в руке.
— Чёрт! — я отшвырнул бесполезную деревяшку и рванул из ножен саблю.
Мой дамасский клинок, выкованный в Курмыше, хищно блеснул в первых лучах солнца. Теперь работа пошла другая.
Буран был не просто конём, он тоже был оружием. Мощная грудь жеребца сбивала людей с ног, копыта превращали их в кровавое месиво. Он кусался, лягался, храпел, пробивая дорогу сквозь толпу.
Я рубил направо и налево. Удар, поворот корпуса, новый удар. Главное было не останавливаться и не дать врагам опомниться, не дать собраться в кучу.
Слева мелькал Семён, прикрывая меня от шальных ударов. И его колчан был уже на половину пуст.
Бой, если это можно было так назвать, длился недолго. Сорок минут. Может, меньше. Это была не битва, а избиение. Сонные, деморализованные, лишённые командования, люди Углицкого и Волоцкого не могли оказать настоящего сопротивления.
Поначалу кто-то ещё пытался огрызаться. У центральных шатров даже собралась группа дружинников, ощетинившихся копьями. Но их просто смели числом, опрокинули и втоптали в грязь.
Вскоре всё было кончено.
  
Крики ярости сменились стонами и мольбами о пощаде. Те, кто уцелел, бросали оружие, падали на колени, закрывая головы руками.
Лагерь был завален телами, переломанными повозками и разорванными шатрами. А земля, перемешанная копытами, стала скользкой от крови.
Я осадил взмыленного Бурана, рука немного устала от напряжения. Тяжело дыша, я огляделся.