Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

Я сменил стратегию и перестал обращать на неё внимание.
Полностью.
Она потягивается? Я изучаю потолок или отворачиваюсь в другую сторону. Она вздыхает? Я храплю. Она ходит передо мной в одной сорочке? Я делаю вид, что не замечаю этого.
Она фыркала, злилась, топала ножкой, но я был непробиваем, как крепостная стена.
Эта холодная война продолжалась до последних дней перед отъездом. А потом лёд тронулся.
  
Но не так, как вы подумали!
Однажды вечером, вернувшись на подворье Шуйских, я поднялся на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта. Я, стараясь не шуметь, подошел ближе и заглянул в щель.
Няньки не было видно. Зато на ковре, рядом с Анфисой, сидела Алёна. Она держала в руках какую-то тряпичную куклу и говорила смешным, писклявым голосом:
— … и тогда зайчик сказал: «Не бойся, лисичка, я тебя морковкой угощу!»
Анфиса заливисто хохотала, пытаясь отобрать куклу.
Алёна улыбалась. Не той ядовитой улыбкой, которой одаривала меня последнюю неделю, а искренне и тепло. Она поправила выбившуюся прядь у девочки, погладила её по голове.
Я стоял там, в коридоре, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которая была взведена все эти дни. Она приняла её. Несмотря на ревность, на обиду, на «месть», она приняла мою дочь.
Я не стал входить, чтобы не спугнуть момент. Тихонько отступил назад и спустился вниз, насвистывая какой-то мотив.
Пусть дразнит. Пусть кусается. Главное, что сердце у неё на месте. А с остальным мы разберёмся. В Курмыше и стены помогают, и ночи там темнее. Договоримся.
Наконец-то мы отправились в путь.
В прежние времена путь до Курмыша я преодолевал куда быстрее, налегке, с небольшой дружиной. Но сейчас мы ползли с черепашьей скоростью.
Два километра. Именно на столько растянулся наш караван. Скрип колес, ржание лошадей, мычание коров, плач детей, гомон сотен голосов, всё это сливалось в единый гул, который висел над нами с рассвета до заката. Шутка ли, почти три сотни душ. Тут и мои верные курмышане, возвращающиеся с победой, и бывшие пленники, что рискнули поверить мне и привезли свои семьи.
Это «великое переселение народов» легло на мои плечи тяжким грузом. Финансово, разумеется. И я был рад, что Мария Борисовна всё-таки выделила из казны пятьсот рублей серебром за мои «рыси». И хоть я рассчитывал получить в два раза больше, но был рад и им… учитывая вообще ситуацию с казной.
Я радовался, что наконец-то отправились домой. Но, признаюсь честно, мои мысли занимало совсем другое.
Алёна.
Моя «холодная война» с женой, начавшаяся ещё в Москве, продолжалась и в первые дни пути. Она ехала в своем возке, иногда выходила подышать, но держалась подчеркнуто отстраненно. Однако дорога… она меняет людей. Здесь нет толстых стен, нет множества комнат, где можно спрятаться. Есть только небо, лес и мы.
Алёна любила лошадей. Я знал это, и в один из дней, когда особенно солнце припекало, а дорога вилась через живописную березовую рощу, я подъехал к её возку, ведя вна поводу её любимого аргамака.
— Не желаешь проветриться, душа моя? — спросил я. — В возке, чай, душно.
Она посмотрела, а в глазах боролись гордость и желание. Желание победило.
— Желаю, — коротко ответила она.
Когда она оказалась в седле, её словно подменили. Спина выпрямилась, щеки порозовели. Мы отъехали от каравана, сначала недалеко, держась в пределах видимости дозоров. Но кони, застоявшиеся без галопа, просили скорости.
— А давай, кто быстрее до той дубравы! — вдруг крикнула Алёна, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который я так любил.
Она, не дожидаясь ответа, ударила пятками бока коня и рванула с места.
— Ах ты, хитрюга! — рассмеялся я и дал шпоры Бурану.
Ветер свистел в ушах. Мы неслись галопом, перепрыгивая через поваленные стволы, и влетели в лес, оставив караван далеко позади. Алёна придержала коня на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском. Она тяжело дышала, разрумянившаяся, с растрепавшейся косой.
Я подъехал вплотную.
— Я выиграла, — выдохнула она, глядя мне в губы.
— Ты всегда выигрываешь, — ответил я.
Больше слов не потребовалось. Я потянулся к ней, и на этот раз она не отстранилась, не укусила. Её губы раскрылись навстречу моим, жадно, требовательно. В этом поцелуе было всё… и накопившаяся тоска, и ревность, и прощение, и страсть, которую мы так долго сдерживали.
Я подхватил её, стаскивая с седла. Мы упали в высокую, мягкую траву, и мир перестал существовать. Остались только мы двое. Срывали одежду нетерпеливо, путаясь в завязках и пуговицах.
— Дмитрий… — шептала она, впиваясь ногтями мне в плечи. — Ненавижу тебя… люблю тебя…
Я не мог ей насытиться. И она отвечала мне с такой страстью, что у меня темнело в глазах.
Обратно к каравану мы гнали коней галопом, пытаясь нагнать упущенное время. Приехали мы растрепанные, с травинками в волосах и шальными глазами. Семён, ехавший в голове колонны, бросил на нас один взгляд, хитро ухмыльнулся в усы и деликатно отвернулся, делая вид, что очень заинтересован пролетающей вороной.
С той ночи всё изменилось.
На привалах мы теперь ставили наш шатер не в центре лагеря, как полагалось по статусу, а чуть поодаль, на отшибе.
— Чтобы шум лагеря не мешал, — объяснял я десятникам с каменным лицом.
Те понимающе кивали, пряча ухмылки. Конечно, шум. Только вот шум теперь доносился из нашего шатра, и характер у него был такой, что караульные старались обходить наше место ночлега стороной, дабы не смущаться. Дорога домой стала куда веселее.
* * *
На пятый день пути мы достигли развилки. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила на Нижний Новгород. Левая, поскромнее, в сторону моей вотчины, Курмыша.
И пришло время прощаться с Ярославом.
Мы спешились у перекрестка. Моя дружина и обоз продолжали медленно течь мимо, а мы с шурином отошли в сторону.
Ярослав выглядел задумчивым. Он теребил рукоять сабли и смотрел на дорогу, ведущую в Нижний.
— Ну, вот и всё, — сказал я, протягивая руку. — Дальше наши пути расходятся.
Ярослав крепко пожал мою ладонь.
— Спасибо тебе, Дима. За всё. Если бы не ты, стоять мне сейчас перед Господом Богом, и держать ответ за грехи, вместе с Углицким и Волоцким.
— Не поминай лиха, — отмахнулся я. — Мы родня, Ярослав.
Он криво усмехнулся и посмотрел мне в глаза.
— Родня… Знаешь, Алёна мне всё уши прожужжала. Про твою дочь. Про то, что ты её признал.
Я напрягся.
— И что? Осуждаешь?
— Нет, — покачал он головой. — Удивляюсь. Ты… странный человек, Дмитрий. Другой, не такой, как мы.
Я не сразу понял, о чем он. Но потом сообразил, что он говорит про Нуву, которая, как оказалось, была беременна от него.
— А ты? — спросил я прямо. — Что думаешь делать с Нувой? Она ведь носит твоего ребенка.
Лицо Ярослава окаменело.
— Нува служанка, Дмитрий. А я княжич. Рюрикович, — отчеканил он. — Да, я согрешил с ней. Но признать бастарда от чернавки? Смешать княжескую кровь с… этим? Отец меня проклянет. Да и люди засмеют. Нет.
— Но это твой ребенок, — тихо сказал я.
— Это плод блуда хоть и с бывшей рабыней, — отрезал он.
Я смотрел на него и понимал, что между нами сейчас лежит пропасть шире, чем эта дорога. С одной стороны… я, человек из двадцать первого века, для которого дети, это святое, вне сословий и цвета кожи. С другой, он… сын своего времени, для которого чистота рода важнее жизни собственного отпрыска.
Да и кто я такой, чтобы его судить? Разве я сам образец морали?
  
Вскоре Ярослав вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал по правой дороге, в сопровождении пары своих слуг. Я смотрел ему вслед, пока пыль не скрыла всадников, и чувствовал странную горечь. Я понимал его резоны, но принять не мог.
С другой стороны, я знал, что Нува, как и ребёнок, ни в чём не будет нуждаться. Уж я об этом позабочусь.