Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

— Ну, это тебе с Марией Борисовной лучше обсудить. Хотя, думаю, она тебе не откажет.
 Глава 15 
Прошло ещё три томительных недели, прежде чем Мария Борисовна наконец-то соизволила отпустить меня в Курмыш. И, видит Бог, я был этому несказанно рад. Москва, при всей её пышности и возможностях, душила меня своими интригами, шепотками за спиной и необходимостью постоянно оглядываться.
  
Впрочем, время это я даром не терял. Работа была проделана колоссальная, и результаты её должны были окупиться сторицей.
Начать, пожалуй, стоит с того, что я провел, наверное, самое масштабное собеседование в своей жизни. Мария Борисовна пошла мне навстречу и отдала мне пленных ратников мятежных князей.
В итоге я отобрал сто девяносто семь молодых воинов. Крепкие парни от двадцати до тридцати лет. Те, кто уже умел держать в руках саблю и копье, но ещё не успел обрасти жирком и закостенеть в старых привычках.
Остальных же пленников… судьба их была незавидна. Их распределили по дальним острогам, на засечные черты. И, судя по тому, что я слышал краем уха в приказах, условия там были куда хуже, чем я мог предложить.
С воеводами, что переметнулись к Углицкому, разговор был ещё короче. В живых остался лишь один, да и то ненадолго. Мария Борисовна, желая показать твёрдость руки и преподать урок остальным, приказала его четвертовать.
Казнь проходила прямо на площади. Я там был. Стоял в первом ряду, рядом с Алексеем Шуйским, и смотрел. Не потому, что мне это нравилось, а потому что должен был. Смотреть, как живого человека рвут на части лошадьми, зрелище не для слабонервных. Толпа ревела, кто-то крестился, кто-то отворачивался, когда захрустели кости и брызнула кровь. На мой взгляд, лучше бы он погиб тогда, во время нашей ночной атаки. Быстрая смерть в бою — милость, по сравнению с тем, что с ним сотворили палачи.
Но вернёмся к моим новобранцам.
С каждым из отобранных ста девяноста семи я говорил лично. Я не стал тащить их в Курмыш на аркане, как скот. Я предложил сделку.
— Я даю вам жизнь, волю и службу, — говорил я им. — Вы клянётесь мне в верности на кресте. Сейчас я отпускаю вас. Езжайте по домам, в свои деревни и посады. Забирайте жён, детей, скарб. Тех, кто живёт далеко, я ждать не буду — добирайтесь сами. А те, кто поближе, или кому идти некуда, возвращайтесь в Москву через неделю, пойдёте обозом вместе со мной.
Это был риск, огромный риск. Многие сказали бы, что я безумец, — отпускать пленных под честное слово. Но я рассудил так: если человек сбежит сейчас, значит, сбежал бы и потом, в бою. А мне предатели в спину не нужны. Те же, кто вернётся, привезут с собой самое ценное… свои семьи. А семейный человек, он как дерево, — пускает корни и держится за землю.
Что ещё произошло за эти недели…
Алексей Шуйский, приняв на себя груз ответственности, неделю назад отправился с данью в Большую Орду. Это решение, которое Мария Борисовна, скрипя сердцем, поддержала.
— Платить басурманам? — морщилась во время разговора Великая княгиня, — Снова ярмо на шею? Муж мой…
— Лучше отдать серебром, чем кровью, матушка, — убеждал её Алексей. — У нас сейчас внутри раздрай, войска поредели. Если Ахмат сейчас двинет орду, нам будет сложно устоять. Нам нужно время. Год, а лучше два… А там видно будет. И про планы о Новгороде забывать не стоит.
Когда он уехал, я очень сильно надеялся, что у него хватит ума не пить с ханскими мурзами, как в прошлый раз.
Также я не забывал про боярина Бельского, которому оперировал руку после битвы. Навестил его перед отъездом.
— Ну, как клешня, боярин? — спросил я, входя в его горницу.
Бельский сидел у окна, баюкая перевязанную руку. Увидев меня, он просиял.
— Твоими молитвами, Дмитрий Григорьевич, — ответил он. — Жива рука.
Он размотал повязки, показывая результат. Швы затянулись чисто, воспаления не было. Правда, рука стала немного короче — пришлось убирать раздробленные кости — и мизинец висел плетью, плохо слушался.
— Ну-ка, сожми, — попросил я.
Он напрягся. Большой, указательный и средний пальцы сошлись в кулак вполне уверенно. Безымянный подтянулся следом, а мизинец так и остался торчать в сторону.
— Этот, видать, спать лёг, — криво усмехнулся Бельский.
— Нерв задет, или сухожилие перебито, — констатировал я. — Тут уж извини, боярин. Я не Господь Бог, новой плоти не сотворю.
— Да что ты извиняешься! — воскликнул он. — Лекаря местные мне её оттяпать хотели по самое плечо! А ты спас. Век помнить буду.
Я кивнул, принимая благодарность.
— Кстати, — вспомнил я. — А где тот парень, лекарь твой? Который просился ко мне в ученики?
Лицо Бельского помрачнело. Он отвёл взгляд.
— Погиб он, Дмитрий.
— Как? — удивился я.
— Глупо погиб, — вздохнул боярин. — Лошадь понесла. То ли змею увидела, то ли овод укусил… Сбросила его прямо на камни. Головой ударился и не встал.
— Жаль, — искренне сказал я. — Очень жаль.
Ещё одно дело я завершил буквально на днях. Вместе с Семёном мы наведались в тот монастырь, чьи земли граничили с местом битвы. Нашел я там того мальчишку, Митрия, что показал мне брод.
Настоятель сначала ломался, цену набивал. Мол, работники они справные, и всё такое. Но когда увидел серебро, сразу сговорчивее стал.
За два рубля, я выкупил не только самого Митрия, но и его сестру, мать и отца. Целую семью из холопства вытащил.
— Ну что, тезка, — сказал я пацану, когда оформляли купчую. — Обещание я своё держу. Теперь вы люди вольные, но под моей рукой. Собирайтесь, едем в Курмыш. Будешь учиться воинскому делу, как и хотел.
Глаза у мальчишки горели таким восторгом, что мне даже неловко стало. Для него я был, наверное, кем-то вроде архангела Михаила, спустившегося с небес.
Но самым сложным испытанием этих недель были не казни, не переговоры и не медицина. Самым сложным была моя собственная жена.
Алёна решила поиграть.
Видимо, новость о дочери и моё «предательство» до свадьбы задели её гордость сильнее, чем она показывала на людях. И она избрала тактику, которой позавидовал бы любой стратег. Она решила дразнить меня, но к телу своему не подпускать.
Сначала меня это даже забавляло. Всё-таки от женщин этого времени ожидать такого поведения было нельзя. Они все росли в почитании отца, мужа, «да убоится жена мужа своего» и всего этого домостроевского бреда… А Алёна была другой. Свободолюбивой, с характером. Дочь своего отца, в конце концов. И я не собирался… вернее, не хотел, чтобы она была другой. Мне не нужна была покорная кукла.
Но ведь чертовка знала, что делала!
Стоило нам остаться одним в опочивальне, как начинался спектакль. То она потянется как кошечка, так, что тонкая сорочка натянется на груди, подчеркивая все приятные глазу изгибы. То томно вздохнёт, расчёсывая волосы у зеркала, бросая на меня взгляды через плечо. То «случайно» уронит что-то, нагибаясь так, что у меня пересыхало в горле.
Пару раз я, каюсь, не выдерживал. Пытался перевести игру в борьбу, обнимал её, стараясь поцеловать. Но Алёна не собиралась сдаваться.
Сценарий был всегда один. Сначала она вроде бы подавалась, отвечала на поцелуй… а потом — цап!
Зубы у неё были острые. Кусалась она больно, до синяков.
— Ау! — отскакивал я, потирая укушенную губу или плечо.
— Не трогай, — шипела она с ехидной улыбкой, в которой не было ни капли страха. — Я же предупреждала.
  
А если моя рука, осмелев, оказывалась под сорочкой, она тут же перехватывала запястье.
— Только попробуй, — шептала она. — Закричу. Так закричу, что вся дворня сбежится. И тётушка Анна прибежит. Хочешь позора?
И по глазам я видел, не шутит. Закричит и устроит скандал.
Помучившись так с неделю и заработав пару синяков и хроническое недосыпание, я понял, что тактика лобовой атаки тут не работает. Ну что ж, дорогая, в эту игру можно играть вдвоём. И там, где ты училась, я преподавал.