Рассвет русского царства. Книга 7 (СИ)

Григорий задумался.
— Ну… это все лучше, чем из воинского сословия в кузнецы идти, тут ты прав. И перед людьми не стыдно будет…
Я усмехнулся.
— Да плевать мне на людей, — так же резко, как любил говорить он сам, ответил я.
Григорий удивленно посмотрел на меня, а потом рассмеялся, узнавая свои же слова.
— Ну а что ты теряешь? — подытожил я. — Пусть занимается пока с дружиной, общую подготовку проходит. А через пару месяцев, когда у нас первый порох появится, — а он появится, или я шкуру с Майко спущу! — тогда и вернемся к этому вопросу. Возьму его под свое крыло, покажу, что к чему. Глядишь и понравится парню дым да гром.
  
— Ладно, — согласился Григорий, и я увидел, как с его плеч свалился груз. — Может, и выйдет толк из твоей затеи. С порохом-то оно все интереснее, чем палкой махать. Да и Глафира пилить перестанет, что сына не пристроил.
— Ну, вот и отлично, — я допил остывший взвар. — Я так думаю, — продолжил я, развивая мысль, — по зиме, когда начнут спадать холода, и у нас будет уже свой порох в достатке, надо начать обучение. Пробные стрельбы устроить. И заодно для дружины. Чтобы кони к грохоту привыкли, чтобы люди не шарахались.
Григорий посерьезнел.
— Ты думаешь, все-таки Мария Борисовна пойдёт на Новгород? Не отступится?
— Да, — твердо ответил я. — Иначе её просто не поймут. Ни бояре, ни народ. Ей нужна победа. Громкая, быстрая, убедительная. Чтобы увеличить свой вес, чтобы показать всем, и друзьям, и врагам, что вдова Ивана Васильевича держит власть крепко. Новгород — ключ к этому, и мы поможем ей этот ключ получить.
* * *
Первый снег в этом году лег рано. Он еще не слежался, был рыхлым и обманчиво мягким, скрывая под собой коварные, подмерзшие колдобины. Идти было тяжело, ноги то и дело проваливались по щиколотку, а то и глубже, но воздух… Воздух был таким чистым, что хотелось пить его глотками.
Я поправил перевязь с колчаном и оглянулся.
После разговора с Григорием я решил сам последить за успехами Ивы. И сейчас следом за мной, стараясь ступать след в след, шла Ива. Как уже упоминал Григорий, ей было всего десять, но в своем коротком полушубке, подпоясанном кушаком, и с легким луком за спиной она выглядела, как настоящий маленький воин. Щёки её горели от мороза и предвкушения, а глаза… в глазах читалась решимость, какой позавидовал бы иной взрослый мужик.
Замыкал наше шествие Лёва. Он шел, по-хозяйски оглядывая лес, словно был не на охоте, а у себя в кладовой.
К слову, именно он и подал эту идею.
— Дмитрий, — сказал он мне пару дней назад, глядя, как Ива всаживает очередную стрелу в соломенное чучело на заднем дворе. — Девка справная растет. Рука у неё твердая, но… — сделал он паузу. — Солома сдачи не дает и не убегает.
— И что ты предлагаешь? — спросил я тогда.
— Пора ей кровь увидеть, — спокойно, без тени жестокости ответил Лёва. — Не на войне пока, упаси Бог. На охоте. Пусть поймет, каково это живое существо жизни лишить. Сам понимаешь, по мишени бить одно, а по живому — совсем другое. Рука дрогнуть может. А если на охоте привыкнет, то потом, если нужда заставит в человека стрелять… проще будет.
Звучало это цинично, особенно для человека из моего времени. Но здесь, как я уже сотни раз говорил… это была суровая правда жизни. Ива росла амазонкой. Иголку с ниткой она в руки брала только под строгим надзором матери, Глафиры, да и то, сидела за вышивкой с таким лицом, будто её пытали. Зато стоило ей дорваться до лука или лошади, ребенка было не узнать.
Конечно, по хозяйству она помогала, воды натаскать, печь растопить, за младшими присмотреть, тут Глафира спуску не давала. Но душа её рвалась к другому.
Мы вышли к небольшому лесному околку, густо поросшему ивняком и молодым осинником. Снег здесь был истоптан.
Лёва присел на корточки, снял рукавицу и потрогал след.
— Заяц, — констатировал он шепотом. — След свежий. И судя по всему, беляк, крупный.
Действительно, цепочка следов вела прямиком в заросли. Мы обошли околок кругом, внимательно глядя под ноги. Выходных следов не было.
— Там он, косой, — усмехнулся Лёва, поднимаясь. — Сидит, греется.
Он жестами показал мне куда идти. По его плану мы с ним должны были встать на просеке, перекрывая возможные пути отхода, если заяц решит рвануть в открытое поле. А Иве предстояло самое сложное: пойти по следу внутрь, спугнуть зверя и, если повезет, добыть.
— Не торопись, глаза разуй, — напутствовал её Лёва, проверяя тетиву на её луке. — Он сейчас под кустом сидит, белый на белом. Только глаза да кончики ушей черные. Увидишь — бей.
Ива кивнула и, сняв лук с плеча, бесшумно скользнула в кустарник.
Мы с Лёвой разошлись метров на тридцать, замерев. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко стучит дятел, да изредка потрескивают деревья от мороза.
Минуты тянулись медленно. Я вглядывался в сплетение веток, ожидая движения.
Вдруг сугроб под одним из кустов «взорвался». Белый комок вылетел из укрытия, взметнув снежную пыль, и огромными прыжками помчался прочь от Ивы, прямо на нас, но чуть левее, к спасительному лесу.
Тенькнула тетива.
Стрела вонзилась в снег позади зайца, взбив белый фонтанчик. Мимо.
Заяц, почуяв опасность, заложил крутой вираж и прибавил ходу.
Лёва, стоявший чуть поодаль, уже начал поднимать свой мощный боевой лук. Я видел, как он плавно, одним движением накладывает стрелу. Он не хотел упускать добычу.
Но тут свистнуло снова.
Вторая стрела Ивы, пущенная почти навскидку, вдогонку, нашла цель.
Заяц закувыркался в снегу, жалобно заверещал. Стрела пробила ему заднее бедро, пригвоздив лапу, но не убив. Зверь бился, пытаясь вырваться, оглашая лес пронзительным, почти человеческим криком.
Я дернулся было вперед, выхватывая нож, чтобы прекратить эти мучения.
— Стой! — раздался голос Лёвы.
Он перехватил меня за рукав.
— Пусть сама, — жестко сказал он. — Это её добыча и её урок.
Из кустов, запыхавшаяся, с горящими глазами, выбежала Ива. Увидев подранка, она замерла. Радость от попадания сменилась растерянностью. Крик зайца резал уши.
Тем временем Лёва подошел к ней. Достал из ножен свой поясной нож и протянул ей его рукоятью вперед.
— Прерви его страдания, — сказал он ровно, глядя ей прямо в глаза. — Ты его ранила, ты и должна закончить. Не дело зверю мучиться.
Ива перевела взгляд с Лёвы на меня. В её глазах плескался страх. Одно дело пустить стрелу с расстояния, и совсем другое подойти вплотную и отнять жизнь своей рукой.
Я молчал. Лёва был прав. Если она хочет идти по этому пути, она должна перешагнуть через это сейчас.
Она судорожно вздохнула, кивнула сама себе и взяла нож. Было видно, что рука её чуть дрожит.
— Куда бить? — спросил она.
Лёва показал пальцем на затылок зверя, чуть ниже ушей.
— Сюда. Резко. Не бойся, он не укусит.
Ива подошла к бьющемуся зайцу. Зажмурилась на мгновение, потом широко открыла глаза, в которых не осталось ничего детского, и ударила.
Визг оборвался. Тушка дернулась последний раз и обмякла, распластавшись на красном от крови снегу.
Ива выпрямилась, глядя на окровавленный нож в своей руке.
— Молодец, — серьезно сказал Лёва, забирая у неё оружие и вытирая лезвие снегом. — Чисто сработала. С почином тебя, охотница.
Он повернулся ко мне и, понизив голос так, чтобы Ива не слышала, пробормотал.
— Вот не завидую я тебе, Дмитрий. Девка, кремень. Она же скоро и в дружину к тебе проситься начнет. Что ж ты тогда делать будешь?
Я посмотрел на сестру. Она быстро отошла от первого шока и теперь с деловитым видом, подражая взрослым охотникам, осматривала добычу, прикидывая вес.
  
— Поживем, увидим, — уклончиво ответил я. — Пока пусть учится.
* * *
Вечером наш терем гудел, как растревоженный улей, только тревога эта была радостной.