СлоноПанк

– Медный город – сказка, миф, – тихо возразил профессор. – В это сложно поверить, Миша. Но пусть так. Что было дальше?
– Я привязал Инну веревкой к своей спине и «помчался» что было сил на поверхность. Прошла вечность, прежде чем мы оказались на платформе. Прибыла охрана метрополитена. Они вызвали полицию и скорую. Инну забрали в больницу, а меня держали за решеткой, пока не явился следователь.
  
– Что ты рассказал следователю?
– Ничего. Для полиции мы – диггеры, которые исследовали новый лаз. Я не упоминал город и пентаграмму.
– А потом тебе сообщили, что Инна мертва. И отпустили, чтобы ты мог попрощаться с ней на кладбище. Так?
– Да.
– Глупо, Миша! И ты знаешь почему.
Я задумался.
…Полиция проверила лаз. А потом Инна… экспертиза показала, что был половой контакт. Не занятие любовью, а именно так, сухо и официозно: половой контакт. Они сложили два плюс два и получили пробужденного маг-гражданина, который занимался сексом с умершей девчонкой там, куда привели маячки, то есть на пентаграмме.
Глупо, да. Знаю!
Но что, скажите мне хоть кто-нибудь, я мог поделать?!
Ничего.
…Если кто-то умер и в этом замешана магия – дело передают в инженерно-магическую полицию. Эти ребята не знают шуток. В ИМП работают боевые маги, которые разорвут голыми руками металлическое полотно, если того потребует ситуация.
– Мне надо вернуться.
– Зачем? – вопрос профессора звучит резко. – Из твоего же рассказа несложно определить, чем всё закончится.
– Я найду того плюшевого медведя и…
– Невозможно, Миш! – нетерпеливо перебивает он. – В Медном городе, о котором ты упорно талдычишь, не было плюшевых медведей. Совсем. Царь Соломон, владелец города, извини, но не страдал сентиментальностью, чтобы такое там могло появиться.
– Как же пентаграмма? Мы её активировали, она открыла дверь. Мне не привиделось, профессор!
– Нарисуй.
Литвиненко достает листок бумаги и шариковую ручку из верхнего ящика письменного стола.
Пентаграмма занозой сидит в памяти, поэтому я быстро усаживаюсь за стол. На бумаге появляется большой двойной круг, а внутри него пятиконечная звезда двумя лучами вверх. Пространство между кругами заполняет латынь, а со всех сторон пятиконечной звезды – слева и справа от каждого луча – находятся мистические знаки.
– И всё-таки это пентаграмма Соломона, – задумчиво произносит профессор. – Судя по формуле рисунка и латыни, означает… хм-м… «для достижения задуманного». Да, такой перевод будет точен. Но пентаграммы Соломона – это просто рисунки! Они не работают, понимаешь? То была сказка для дурачков, которые плодили слухи. Никто не хотел воевать с царем, все боялись его джинов, магии и прочей «паранормальщины».
– Что именно делает формула?
– Эта формула меняет траекторию жизни, – как ни в чём не бывало отвечает профессор. – Такое невозможно, антинаучно и вообще настоящее мракобесие. Сам подумай, Михаил, все пентаграммы выполняют какую-то полезную работу: вскипятить воду, усилить мышцы, поднять предмет в воздух и так далее. Иных не существует. С тем же успехом можно воспользоваться услугами цыган на Савеловском рынке – погадают, авось угадают, и жизнь твоя заиграет новыми красками.
– Если пентаграмма – пустышка, я всё равно пойду назад и найду того плюшевого медведя. Могу поклясться, что он – какая-то ловушка, которая забрала у Инны…
– Что, к примеру? – раздраженно спрашивает Литвиненко.
– Да не знаю! Что угодно: её суть, душу, магическую силу.
– Твою мать, Миша! И дальше? Будь это правдой, что ты делать-то станешь? Ну, допустим, нашел ты медведя этого, а в нем – её душа. Что потом? Вернешься и раскопаешь могилу? Каким-то чудом возвратишь душу на положенное ей место, и Инна откроет глаза?
Молчу. Сказать нечего.
Григорий отводит глаза в сторону.
– Прости, я не хотел так, – говорит он.
– Я не в обиде. Ты почти отец мне.
Профессор и сам на взводе, с утра сдерживает эмоции. А я-то дурак и не понял.
– Спасибо, Миша. И ты мне больше, чем просто студент. Хочешь правду? – Его голос звучит совсем тихо. – Ты не успокоишься, пока не спустишься туда снова. Но дело не в колдовстве, из-за которого погибла Инна. Тебе просто необходимо убедиться, что это всего лишь игрушка, которая попала… нет, не в Медный город, а волею нелепого случая в обычную канализацию. Она не похищала душу Инны. Но ты этого не поймешь, пока не потрогаешь ту вещь. Возможно, даже пока не разорвешь её на части. У тебя очень мощный незакрытый гештальт, Михаил. Ступай и найди. Убедись, что эта вещь безвредна, а потом непременно изорви в клочья. Без этого ты смерть Инны принять не сможешь.
– Вот, значит, как оно…
– Да, Миш, – вздыхает Литвиненко.
И тут же в дверь кафедры кто-то очень настойчиво забарабанил. У преподавателей есть ключ. Студенты делают это более уважительно. Стучавший явно требует немедленного подчинения, то есть открыть.
Я подхожу к окну. За березовыми ветками у входа на территорию университета стоит машина. Из приоткрытой двери выглядывает рука с сигаретой.
Там нельзя парковаться.
Все это знают.
Какова вероятность, что оперативник инженерно-магической полиции находится сейчас за дверью?
Проверять не хочу.
Стук смолкает. Теперь этот некто тянет ручку на себя, и дверь начинает потрескивать.
– Беги, – шепчет Григорий.
Я повинуюсь и ныряю в окно.
Не скажу, что земля встречает мягко, всё-таки второй этаж. Но, по крайней мере, сейчас никто не нацепит мне наручники на запястья.
Какая-никакая, а удача!
Превозмогая хромоту, бегу прочь от университета. А впереди… впереди меня ждет станция метро «Таганская».
* * *
За спиной – женский крик. Кричит пассажирка московского метрополитена, а может, и сотрудница охраны – это не так важно. Погоню не объявят сию секунду. Вначале новость о диггере придет на центральный пост, где обученные люди, прежде чем вызвать наряд, проверят камеры. А вот дороги назад, увы, уже не будет. Только в лапы к ИМП.
В запасе сорок секунд.
Не успею – встречу удивленное лицо машиниста.
А что? Профессор ведь намекнул, что мне нездоровится. Психи творят всякое и не оглядываются на последствия. Никогда. И я не стану.
Впереди маячит свет, он становится всё сильнее. Пострадавшая от вывиха лодыжка замедляет меня.
Ну, где этот чертов лаз?
Вот… Вот он! Только какой-то негодяй огородил его черно-желтой лентой. Ничего. Для меня это не предупреждение, напротив – цель. Шаг, шаг, шаг, и я рву эту полоску своим телом, а за спиной с оглушительным ревом проносится поезд.
Бездонная пропасть колодца встречает меня. Пятьдесят метров тьмы вниз, тридцать метров мрака в диаметре. О, Инна, этот колодец по-прежнему прекрасен, как и в первый наш с тобой раз.
Я зажимаю зубами телефон и направляю встроенный фонарик вниз, на ноги. Металл лестницы холодит пальцы, а гул от соприкосновения ботинок с перекладиной разлетается эхом по бетонным стенам колодца.
Пятьдесят метров – это больше десятиэтажного дома. Столько я преодолел с Инной на спине. Сам не знаю, как смог.
Нога на перекладину, потом на следующую, на следующую… В темноте спускаться несложно, потому что высоты толком не ощущаешь. Тело двигается рефлекторно, порождая ритм, который длится до тех пор, пока фонарь наконец-то не освещает дно колодца.
Вот и всё, спуск окончен.
Телефон сдыхает у подножия лестницы. Я даю глазам привыкнуть к темноте, понимая, что это даже не полумера – совершенно бесполезная трата времени.
Нет света – нет зрения.
Звуков, кстати, тоже нет.
Даже крысы не решаются спуститься сюда.
  
Стена шершавая. При движении на пальцах собирается кирпичная крошка. Обрывками, но я помню карту и медленно продвигаюсь к комнате. Уверенность в выбранном направлении становится стопроцентной, когда под левым ботинком хрустит один из брошенных нами в тот раз световых маячков. Кажется, мои глаза различают их зеленоватое свечение. Однако это просто фантазия, глюк изголодавшегося по свету мозга.