СлоноПанк

Это произошло примерно через месяц после гибели отца. Брейвик, приехавший в середине дня, как обычно зашёл к нам сразу после занятий. В этот раз он был необычно общителен. Развалившись в кресле, он начал расспрашивать меня о моём фабричном опыте:
– Аксель, я удивился, увидев тебя среди рабочих. Не каждый добровольно выберет тяжёлый труд!
– На фабрике легко учиться. Из книг не узнаешь главного о механизмах: каково их создавать.
  
– Да, я помню, твой отец рассказывал мне, что ты планируешь поступать в Инженерную Академию. Обещаю тебе, что, как только ты подрастёшь, я добьюсь, чтобы тебя приняли туда без экзаменов.
– Благодарю, но я предпочитаю поступить по общему конкурсу. Уверяю вас – Ховаварт способен сдать любой экзамен на отлично.
– Хороший ответ, я в тебе не сомневался. – Он неторопливо закурил большую сигару, и я понял, что сейчас он перейдёт к сути вопроса. – Скажи, когда ты работаешь на фабрике, ты общаешься с рабочими? Они не жалуются тебе на свою жизнь?
– Они достаточно молчаливы, редко говорят о себе. Я от них слышал только благодарности моему отцу, так что, видимо, они ни в чём не нуждаются.
– Да, Теодор был золотой человек. Он очень заботился о рабочих, переживал за условия их жизни и труда. Ты, наверное, помнишь, как мало он бывал дома в последние дни – его время съедали постоянные деловые встречи, связанные с обсуждением нового закона, который бы защитил рабочих от притеснения нечестными предпринимателями. Теодор горел этой идеей, но, к сожалению, не успел довести её до конца, а потому как раз сейчас я и ещё несколько его друзей делают всё возможное, чтобы поскорее доработать законопроект и направить его в Сенат. Если всё получится – мир никогда не забудет «закон Ховаварта».
Пока он говорил, я почти физически ощущал, как из его слов сочится ложь. Меня раздирало желание наброситься на него с кулаками, но, впившись пальцами в подошвы ботинок, я сдержался. Вместо этого я заглотил наживку:
– Я понимаю, что я ещё слишком молод…
– Слишком молод для чего, Аксель?
– Мне бы очень хотелось приложить руку к закону имени моего отца. Может, моя подпись уже имеет значение?
– О, это отличная идея. Даже если ты ещё не вступил в право владения отцовским наследством, ты – настоящий Ховаварт. И твоя подпись под текстом закона будет символичнее подписи многих других фабрикантов. Я постараюсь всё организовать.
Через несколько дней меня пригласили на встречу для обсуждения закона Ховаварта. Мистер Брейвик сам управлял дорогой коричневой машиной, на которой отвёз меня и моего нового дворецкого – Ангулафра. Тараск с каждым днём будто становился более цементным, под кожей бугрились мускулы, а его глаза совсем потеряли синий оттенок, оставив на лице мрачную темноту глазниц. Местом встречи оказалась Международная Выставка. Я всё-таки увидел её снова, правда, совсем не в тех обстоятельствах, которые обещал отец. Выставка осталась той же – яркой, шумной, праздничной, но мы в этот раз отправились не к Индустриальному Дворцу, над котором всё так же висел огромный дирижабль с моей фамилией, а в небольшой павильон, выглядящий, как античный храм. Внутри здание представляло собой большую бильярдную комнату без окон с дорогой мебелью, кожаными креслами и светом, льющимся через стеклянный потолок.
Нас уже ждали. На удивление, их оказалось немного: пятеро важных политиков, коротавших время за игрой. Я изучал их лица и гадал, есть ли среди них человек по фамилии Рейнц. Брейвик представил меня каждому. Враг моего отца действительно был здесь – высокий молодой мужчина с красивым лицом. Вскоре все расселись, и Рейнц взял слово. Речь он произносил тем самым голосом, который навсегда въелся в мою память сценой в отцовском кабинете. Он говорил много. О том, что Республика возникла благодаря стремлению к прогрессу, и что люди, её основавшие, жаждали изменений во всех областях человеческой жизни. Что жизненные блага в той или иной степени должны быть доступны каждому, и если рабочим требуется улучшить условия существования, то это не должно происходить по воле бунтующей толпы. Сам фабрикант, которому рабочие отдают свои силы и время, должен думать и находить способы, как уменьшить тяготы их жизни. Я не слушал. Ненависть, которую я копил в себе все эти дни, требовала выплеснуться наружу. Наконец я выкрикнул:
– И этим вы оправдываете убийство моего отца?!
Повисла тишина. Важные господа явно не ожидали, что я обо всём догадался.
– Аксель, это непозволительно. Ты порочишь имя…
– Вы избавились от него! Убили! Потому что не смогли смириться с его отношением к тараскам!
– Аксель, раз ты себя так ведёшь, мне придётся…
– Подождите, Брейвик, пусть он выскажется! – Рейнц старался говорить максимально мягко. – Ты действительно считаешь, что твой отец относился к этим дикарям с уважением?
– Мой отец не видел в них дикарей, для него они были людьми! И он ценил их больше, чем остальных рабочих.
– Как же мало ты знаешь. Для Теодора тараски были лишь инструментами, работающими на заводах. Он превратил их степи в ад, когда основал там компанию по добыче никеля, и срывал все гуманитарные проекты, не давая посылать туда врачей, миссионеров… – окончание фразы будто застряло у него в горле. Изменившимся голосом он выкрикнул:
– Что делает этот дикарь?
Ангулафр стоял у входа в залу, широко раскинув руки в стороны, из его рта доносился ритмичный шелестящий мотив. Через мгновение над тараском начала кружиться лёгкая дымка, его серая кожа будто распадалась на отдельные песчинки и плавно поднималась вверх, неторопливо вращаясь вокруг тела. Я вспомнил тараскскую красавицу с выставки: если она напоминала столп дыма, то Ангулафр превращался в песчаную бурю. «Прикажи ему прекратить!» – я обернулся на выкрик. Мужчины были напуганы: кто-то вжался в кресло, вращая глазами, кто-то вскочил, не зная, что предпринять. Один из фабрикантов выхватил небольшой двуствольный пистолет и выстрелил в тараска. В этот момент облако бетонистой пыли, кружившееся вокруг него, рванулось в сторону стрелявшего и стало проникать в его рот, нос и глаза. Мужчина изошёлся страшным кашлем. Мой отчаянный крик «не надо!» был не в силах что-либо изменить: фабриканты бросились к выходу, но бетонные всплески настигли и их. Я не мог дальше на это смотреть – в ужасе закрыл глаза и погрузился в мир, наполненный шелестом песка, криками, кашлем и хрипами. Я слышал крик Рейнца:
– Инструменты… Он был прав!.. – его голос потонул в кашле.
Через несколько минут я остался один в тишине. Огромным усилием воли я заставил себя открыть глаза: от Ангулафра остались только кучи серого песка, похоронившие под собой шестерых людей. Я в панике бросился наружу, как можно дальше от проклятого павильона, случайный таксист согласился довезти меня до дома. Лишь в комнате я заметил, что с моей одежды продолжал сыпаться песок – до сих пор удивляюсь, что никто из прохожих не придал этому значения.
Следующие дни я провёл в нескончаемом страхе: меня всё время преследовал шелест песка и сдавленные стоны умирающих, я не выходил из комнаты и немного успокаивался, только когда Оливия приходила меня утешить. Я боялся, но мой страх отличался от того, в который погрузился мир, к утру узнавший о страшной трагедии из газет. Меня не пугало ни «секретное погодное оружие», ни «исполнители убийства, которые, судя по всему, всё ещё находятся в городе» – я ждал, что полиция обвинит во всём тарасков, и по городу прокатится волна насилия. Но этого не произошло: власти так и не назвали каких-либо подозреваемых.
  
Но то, что трагедию не связали с тарасками, не обеспечило им спокойное существование. Разразившийся после гибели глав крупнейших компаний экономический кризис ударил по всем: тысячи рабочих остались без куска хлеба. Правительство приняло ожидаемое решение – нелегальных иммигрантов депортировали из страны, и я понимал, что вина за разрушенные судьбы тарасков целиком лежит на моей семье.
Я не мог этому помешать. Мне оставалось только смотреть как их грузили на корабль, провожать взглядом до тех пор, пока пароход не исчез за горизонтом. Что, если Рейнц был прав, и разрушенная земля, на которую они возвращаются, стала такой из-за амбиций моего отца? В тот момент я поклялся, что доберусь до их родины и не пожалею никаких сил, чтобы её излечить.