СлоноПанк

– …овершили ошибку, ваша дикарская экспансия не останется безнаказанной…
– Экспансия, – это был голос отца, – вот каким словом вы это называете!..
– Так называю это не только я, и, я вас уверяю, вскоре такими же словами ваши махинации назовут все газеты страны. Долгое время вам удавалось безнаказанно проводить вашу аферу по найму дикарей, готовых работать за еду, но теперь вы совершили ошибку…
  
– Меня вынудили принять это решение. Не думаете же вы, что я поверю, что рабочие сами вышли на улицы требовать депортации тарасков?
– Вы их недооцениваете, а ведь это люди. Им нужно кормить семьи, иметь крышу над головой. Они терпели до последнего, но вы не оставили им выбора…
– Пусть так. Теперь их выбор меня не касается.
– Я вам обещаю, Ховаварт, что бдительное око общественности не оставит вас в покое. Уволив со своих заводов всех граждан республики, вы плюнули в лицо каждому принципу, лежащему в основе нашего государства, государства, которое создавал мой отец вместе с другими достойными фабрикантами. Вы ощутите на себе всю мощь республиканских законов!
– Рейнц, не нужно меня пугать именем вашего давно почившего отца. Сейчас законы пишутся совсем другими людьми.
– Да, но и среди них хватает достойных. Я клянусь, что не пожалею всего своего влияния, чтобы, несмотря на все преграды, которые купленные вами политики могут поставить, в кратчайшие сроки принять законопроект, запрещающий использовать труд лиц, не родившихся в метрополии.
– Отличная формулировка – в голосе отца послышался сарказм, – я даже не смогу выкрутиться, быстро оформив всем тараскам гражданство. Только «кратчайшие сроки» для закона – это полтора-два года. А через два года от твоей фирмы ничего не останется.
– Вы мне угрожаете?
– Нет, что ты. Я просто констатирую факт. Два года все крупные правительственные заказы будут принадлежать мне. И ни ты, ни кто-либо другой не сможет перебить цены, которые я предложу. Так что, как я буду выкручиваться после принятия закона, тебя должно волновать в последнюю очередь.
– Я до последнего надеялся, что нам удастся договориться…
Раздались быстрые удаляющиеся шаги, потом щелчок зажигалки. По кабинету растёкся запах табачного дыма. Мы испуганно сидели за шкафом ещё минут десять, пока отец не вышел из кабинета.
Так я впервые узнал, что у фирмы Ховаварт есть враги. Я не сомневался, что отец с ними справится, но мне хотелось помочь ему, высказать, как сильно я поддерживаю то, что он предпочитает тарасков обычным рабочим. Но этому не суждено было случиться: на следующее утро отец уехал и так и не вернулся домой. Для отца длительные поездки не были редкостью, но четыре дня спустя мистер Джайлс вошёл к нам с только что полученной телеграммой. Пока он перечитывал её вслух, его лицо становилось всё бледнее, в конце став серым, словно лицо одного из тарасков. Отец возвращался после осмотра испытательного ангара дирижаблей. Начавшийся дождь размыл дорогу, водитель не справился с управлением – оба погибли мгновенно.
Несколько следующих дней я помню будто со стороны. Я знаю, что мне было очень больно, но, когда пытаюсь вспомнить, что именно я ощущал, мой мозг подсовывает мне эмоции из совсем другого времени. Наш дом погрузился в траур, вместе с тем неожиданно став точкой притяжения всего высшего света Республики – каждый день приходило множество соболезнований и соболезновавших. Даже президент не остался в стороне и прислал огромный букет с письмом, в котором разделял наш траур и отмечал заслуги отца. Вслед за огромным горем в нашу жизнь стали приходить перемены, и если Оливия не обращала на них внимания, целые дни проводя в слезах, то я оказался в эпицентре событий. Появилось сразу несколько дальних родственников отца, каждый из которых заявлял, что готов взять над нами опеку, если отец, конечно, не оставлял других распоряжений. Я впервые видел этих людей, но все они, независимо от пола и возраста, совпадали в том, что пытались проявить родительскую заботу по отношению к осиротевшему ребёнку, не догадываясь, с какой ненавистью в тот момент я реагировал на любые попытки занять место моего отца. Вскоре выяснилось, что вакансия уже занята – в дом стал часто приезжать мистер Брейвик, упитанный мужчина с проплешиной и моноклем. Он оказался заместителем в совете директоров, одним из главных акционеров фирмы. При первой встрече он, держа мою руку обеими руками, говорил: «Я понимаю, что сейчас ничто не способно тебя утешить, но я сделаю всё, чтобы для вас с сестрой всё осталось по-старому». С тех пор я видел его редко: приезжая к нам, он всё время занимался бумагами отца.
В тот же день горничная передала мне, что Ангулафр, не смея явиться в дом, будет ждать вечером у ограды сада, надеясь встретиться со мной. Подойдя, я заметил, что в облике начальника цеха многое поменялось: густые черные волосы сменились обритой налысо головой, а глазницы как будто стали глубже и темнее, спрятав от посторонних взгляд ярких голубых глаз.
– Молодой Господин, я пришёл от лица всех рабочих выразить вам нашу печаль. Каждый вечер по нашим комнатам растекаются песни камня в память о вашем отце. Господин Директор был великий человек.
Меня переполняла радость: последние дни я выслушал множество лестных слов об отце, но что может быть искренней, чем любовь рабочих, обязанных ему всем. Ангулафр продолжил:
– Молодой Господин, моему народу известны способы узнать то, что хотели скрыть. Я пришёл сообщить, что ваш отец был убит, несчастье, забравшее его жизнь, подстроено…
– Откуда? Откуда ты можешь это знать? – Вместе со словами из моего тела выходили силы. Ангулафр протянул мне руку, чтобы я не упал:
– Про вашего отца мне рассказали камни, они немногословны, но могут открыть глаза на многое.
– Камни не разговаривают! Убить моего отца? Кто мог на такое решиться?
– Время знает ответ на многие вопросы, а время – это песок. Песок со временем превращается в камни, чтобы камни становились снова песком. Но раскрыть тайны моего народа я не могу даже вам. Я не знаю врагов вашего отца, но уверен, что они сейчас празднуют победу. Камни говорят, что эти люди попробуют разрушить наследие вашего отца, обмануть вас, пока вы ещё не опытны…
Меня переполняло отчаяние и бессильная злоба. Хотелось кричать, ругаться, но слова скомкивались во рту и я, издавая сдавленное рычание, слушал шелестящий, ритмичный голос тараска.
– …Скоро всё изменится, Молодой Господин, на наш народ обрушатся гонения. Мы не просим невозможного: вы ещё слишком юны, чтобы пытаться защитить нас, как это делал Господин Директор. Мы жаждем. Вы узнаете врагов вашего отца, когда они предложат вам союз. Им нужно ваше имя. И тогда, Молодой Господин, позвольте мне быть рядом, чтобы стать вашим орудием…
Вся эта беседа вспоминалась как тревожный сон, но, в отличие от кошмара, образы не развеивались, всё больше наполняя меня ненавистью. Я уже встречался с врагами моего отца, стоя за шкафом в его кабинете. Отец бросил им вызов, и они его убили. Но неужели только рабочий-тараск догадался до этого? Чем больше я обдумывал, тем больше понимал: об этом знали все. Друзья отца, коллеги, политики – все они с радостью предпочли скорбеть по почившему Теодору Ховаварту, чем сражаться с ним живым. Осознание их двуличности заставляло меня трястись от злобы, но я не позволял себе раскрывать эмоции, ведь моё знание было моим единственным оружием. Я не мог ничего сказать даже Оливии, ведь даже если бы она уже могла всё понять, мне не хотелось, чтобы на неё обрушивался такой жестокий удар. Моё знание утопило меня в одиночестве, наверное, тогда я впервые ощутил себя взрослым.
  
Но я не бездействовал. Сразу после похорон я стал открыто посещать фабрику, работая несколько часов кряду. Я не только совершенствовал навыки, мне казалось, что, находясь среди тарасков, я следую кредо моего отца. Рабочие радовались моему приходу, улыбались, угощали хлебом, но я заметил, что многие из них стали брить головы – атмосфера в цехах становилась всё напряжённее. «Все снова обращается пустыней» – я надолго запомнил эту фразу, которой рабочие обменивались между собой. Мистер Брейвик стал часто инспектировать фабрику, постепенно во многих цехах появились новые управляющие. Не тараски. Я ждал, когда он предложит мне союз.