СлоноПанк

В доме все были очень напуганы. Осталось меньше половины слуг, остальные сбежали. Мистер Джайлс, наш гувернёр, вооружённый двумя револьверами, отвёл нас в наши комнаты на втором этаже и сказал, что всё будет хорошо, но нам не стоит подходить к окнам. Я охотно последовал его совету, но даже издалека можно было увидеть десятки людей, стоящих за оградой нашего сада. Мы сидели с сестрой на кровати, пытаясь успокоиться. Время тянулось очень медленно. В какой-то момент Оливия заснула, и я не заметил, как к ней присоединился. Ночью мы проснулись от криков с улицы; в окна бил яркий свет. Мистер Джайлс зашёл к нам и спокойно сказал, что нам лучше спуститься в подвал. Беспокоиться не о чем – кричат, потому что наш отец с полицейскими окружают бунтующих, но окна могут пострадать, и лучше переждать там, где не будет осколков. Оливия проснулась с трудом и от перенесённого за день практически не могла идти, Джайлсу пришлось нести её на руках. Когда мы шли по лестнице, я слышал громкие раскатистые хлопки, отозвавшиеся новой волной человеческих криков. В тот момент я ещё не знал, как звучат выстрелы, но Джайлс сухо подтвердил мои предположения. В подвале мы провели всю ночь, звуки туда почти не проникали, но мне постоянно казалось, что я слышу взрывы, выстрелы и бьющееся стекло. Отец вернулся под утро. На его лице и одежде отразились следы проведённой на ногах ночи, но в целом он был в приподнятом расположении духа, очень радовался, что с нами ничего не случилось. Я заваливал его вопросами, пока он провожал нас в наши комнаты, но ответ был кратким и мало что мне прояснил:
  
– Не все люди ценят возможность спокойно жить и работать. Рабочим показалось, что их плохо кормят, и они решили укусить кормящую руку. – Здесь он презрительно хмыкнул. – Но от рабочих другого и не ожидаешь. К счастью, мы обошлись без жертв, и я понял, что давно должен был принять правильное решение.
Подробности случившегося мне пришлось искать в газетах, но каждая из них печатала слухи, противоречащие друг другу. Это отражалось даже в заголовках: «КРОВАВАЯ ЗАБАСТОВКА И МАССОВЫЕ УВОЛЬНЕНИЯ У ХОВАВАРТА»; «ЗАВОДЫ ПРЕКРАТИЛИ РАБОТУ ИЗ-ЗА ДИКАРЕЙ»; «ФАБРИКА ХОВАВАРТА РАБОТАЕТ В СТАНДАРТНОМ РЕЖИМЕ». Последнее было правдой – уже через день фабрика снова запустилась, хотя кое-где и пришлось менять разбитые стёкла, а до конца недели на территории оставались полицейские в зелёных мундирах. Можно было подумать, что после рабочего мятежа ничего не изменилось, но теперь и в доме, и в цехах трудились только тараски. Ещё недавно я не делал различия между рабочими; теперь же, наблюдая за тарасками украдкой, я всё больше подмечал, как непохожи их серые лица. И, откровенно говоря, они мне нравились гораздо больше, ведь среди тех, кто пытался ворваться в машину, в которой сидел я и моя сестра, не было ни одного серого лица. Желая узнать больше об этом необычном народе, я перебрал много книг в отцовской библиотеке. Но про тарасков писали мало, а в том, что писали, кажется, редко попадалась правда. Монах, первым добравшийся до их селений в высокогорьях, писал, что они практически не общаются с друг другом, предпочитая слушать ветер среди камней; я же не раз наблюдал как они беседовали, выкуривая сигареты после рабочей смены. В другом месте тараски описывались очень жестоким народом, проводящим кровавые ритуалы во имя камней и пыли и совершенно лишённым положительных свойств человеческой души. Я мог бы испугаться, если бы не видел, что хоть тараски и не любят открыто проявлять эмоции, в чертах их серых лиц всегда читались преданность и искренность.
Мой интерес к тараскам наложился на увлечённость фабрикой – теперь всё свободное от учёбы время я проводил у ограды сада. В один из дней ко мне обратился рабочий-тараск:
– Молодой Господин, вы хотите посмотреть, как работают станки?
Он, как и все тараски, говорил с хриплым шелестящим акцентом, тщательно проговаривая каждое слово. Я задумался над ответом, вспоминая, слышал ли прямой запрет отца на посещение фабрики. Рабочий терпеливо ожидал, пока я заговорю. Он был высок, одет в коричневую рубашку и недешёвый тёмно-коричневый жилет, на голове, как у большинства рабочих, был картуз, из-под которого слегка торчали чёрные волосы. Не получив ответа, тараск продолжил:
– Я помню, Молодой Господин был очень восхищён швейным цехом, когда приходил с Господином Директором. Молодому Господину нравятся машины – это знает любой рабочий.
Я решился:
– Да, я бы очень хотел посмотреть на станки за работой. Это ведь не опасно?
– Молодой Господин, любой из нас не пожалеет отдать руку, чтобы защитить вас от малейшей ссадины. Я – Ангулафр, начальник цеха штамповки и, если Молодой Господин пожелает, я покажу ему мой цех или любой другой на фабрике.
Так я оказался на фабрике в окружении тарасков – мир, который влёк меня всё это время, открылся передо мной. Рабочим очень льстило моё внимание, они старались разъяснить все мелочи фабричной работы, отвечали, зачем нужны те или иные детали, показывали, как настраивать станки, как их чистить и смазывать. В первый раз я посмотрел далеко не всё, но с того дня при первой возможности отправлялся в корпуса фабрики, неизменно в сопровождении Ангулафра. Вскоре он предложил мне не только изучать, но и понемногу осваивать станки в действии – я взялся за дело с усердием. Величайшим моментом моего детства был миг, когда я взял в руки собственноручно изготовленную металлическую табличку с гравировкой «Аксель Ховаварт». С каждым изученным процессом, с каждым освоенным станком я ощущал себя всё ближе к поступлению в Инженерную Академию, но я не знал, как отнесётся к моим фабричным занятиям отец. В первый же день после посещения цеха я был готов ему всё рассказать, но отец тогда отсутствовал почти неделю. В дальнейшем он бывал дома редко, а когда бывал – подолгу работал в своём кабинете. С каждым днём мой проступок становился тяжелее, и желание признаться уступало страху неизбежного наказания.
Однажды, возвращаясь из цеха, я заглянул в комнату Оливии: последние недели её всегда можно было найти там после занятий. В комнате Оливии не оказалось. Во мне резко начала расти тревога: я осознал, что после того, как мои мечты о фабрике воплотились в реальность, я практически не проводил времени с сестрой. Мне захотелось найти Оливию, обнять, извиниться, что надолго оставлял её одну. Я припал к оконному стеклу, осматривая сад. Ни в одном из её любимых мест Оливии не было, и беспокойство во мне множилось с каждой секундой. Я спешно отправился искать сестру в доме, заглядывал во все комнаты, проверял укромные места. Мне не хотелось поднимать панику, поэтому я не стал спрашивать слуг. В конце концов осталась только одна не проверенная мной дверь – кабинет отца. Я вошёл туда и увидел Оливию, спящую на кожаной кушетке в углу кабинета. Я подошёл и аккуратно провёл пальцами по её волосам. Она проснулась и бросилась мне на шею:
– Аксель, прости меня, я не дождалась твоего возвращения. Мне иногда становится очень страшно, но потом ты приходишь, и всё снова хорошо, а в этот раз ты всё не приходил…
– Ничего, я так рад, что нашёл тебя! Я тоже очень испугался, когда не обнаружил тебя в комнате.
– Я услышала от горничной, что скоро приедет папа. Я пошла к нему в кабинет, чтобы он разрешил мне ходить вместе с тобой на фабрику, чтобы больше не бояться. Я ждала, но папа тоже всё не приходил, и я заснула.
В моей голове промелькнула мысль о реакции отца, если бы он узнал о моей работе на фабрике от обиженной сестры. Надо поскорее ему всё рассказать, будь что будет.
  
– Я обещаю, что больше не буду оставлять тебя одну надолго. Прости меня, я слишком погрузился во взрослые вещи.
В этот момент за дверью послышались громкие мужские голоса, и мы с сестрой, вскочив с кушетки, стали искать, куда бы спрятаться. Это вечное детское желание скрыться, если делаешь что-то запретное. Мы укрылись за стенкой большого книжного шкафа почти в тот момент, когда дверь в кабинет распахнулась. Я не видел, кто вошёл, но уверенный мужской голос продолжал начатое ещё в коридоре: