СлоноПанк

– Напомни, дед, тебе точно лет сколько?
– Полных сто тридцать два, – старик сцепил пальцы рук на животе с важным видом. – Рождён в позапрошлом веке!
– Ну вот, ещё столько же проживёшь…
Хью будто получил разряд электродубинки. Неужели старик хочет написать завещание и что-то оставить? Не может быть…
– Дед, а ты чего в масле весь? Чего расселся? Давай вставай, вытрем!
  
Хью засуетился. У деда наверняка полно старой техники: моторов, гидравлики, плат, да просто металла. Можно будет выкупить руку, раскинуть долг. А что, если дом?..
От осознания примерной стоимости участка у Хью затряслись руки: одна – по-настоящему, вторая – фантомно.
Дед получил эту землю в наследство. По его рассказам, раньше всё вокруг принадлежало Граберам: мифический дядька Бона возил грунт прямо с Луны, отец деда занимался просевом, в семье было то ли восемь, то ли двенадцать детей. Не суть, потому что сто лет спустя никакого следа от Граберов-реголитчиков не осталось, остался один дед, всю жизнь недовольный семьёй, похоронивший детей, никогда не любивший внуков, ждущий непонятно чего в пыльной гостиной без света…
«Судьба улыбается смелым, – ликовал про себя Хью. – Сегодня мой день!»
– Салфетки дай, – подскочив к Микки, он забрал у того пакет с завтраком.
Брат, оказывается, доел и просто стоял с пакетом, повернувшись лицом к закрытым жалюзи на окне. Накладка на глаз светилась, всё внимание пластикового лица устремлялось туда.
Этому пустоголовому дед точно ничего не оставит.
Хью поспешил обратно, вытирать деда, а в дверь раздался звонок.
– Братик, открой-ка дверку, я занят, – натирая дедовские штаны, бросил Хью в сторону Микки, а тот на удивление услышал, о чём его попросили.
Сзади щёлкнул замок, дверь скрипнула, и через секунду по гостиной полилась гнусавая песня:
– И ты здесь? Ну, привет! Привет, дедушка! Привет, братец! Почему тут так душно?
– Потому что кое-кто появился, – с удовольствием подсказал Хью.
– Откройте окно. Не закрывай дверь! А ты где машину поставил, Хьюго?
– Там, на стоянке, – ответил он, недовольно рассматривая запачканный рукав куртки.
Все салфетки были насквозь в масле, пахло от рук, от деда, от кресла – как будто бы от всего вокруг.
– Хм. Восстановил права? А что вы такой грязный, дедушка? Хьюго что-то на вас опрокинул?
Хью наконец повернулся к сестре.
На крупном теле Каролины лоснилось облегающее платье цвета сирени – когда-то давно эти кусты росли неподалёку, в оранжерее, пока металл и бетон не проглотили округу. С каждым годом, хотя Хью виделся с ней много реже, сестра становилась полнее, а платья оставались всё те же. Такое дело. Думать надо, если становишься мамашей двоих детей – всё! – жизни, свободе – конец.
Пример сестры часто напоминал Хью, что семья – не его тема и что с такой обузой он по жизни точно ничего не добьётся.
Тем временем Каролина прошагала к деду, отбивая металлическими набойками сапог ритм кузнечного пресса, скинула с плеч модную сумку-рюкзак, обшитую синтетическим мехом, и вытащила оттуда баллончик клинера.
– Убери эту грязь, отойди, – она присела рядом, поправив волосы, и Хью заметил сетку глубоких трещин в её макияжной маске около уха. – Сейчас, дедушка, мы вас почистим.
Вот стерва! Стиснув зубы, Хью пошёл выкинуть масляные салфетки. Грёбаная лицемерка!
Ловко орудуя двухкомпонентным клинером, Каролина вычищала деда и кресло. Сначала клубы серой пены впитывали гранулы масла и прочей грязи, потом газ из другого конца баллончика связывал вещество и превращал его в лёгкую, нелипкую пыль, которая тут же улетучивалась, будто бы растворяясь в гостиной.
А дед то ли закрыл глаза от удовольствия, то ли заснул.
– Куда ты мажешь, у деда клапана забьются! – отпустил Хью озабоченный комментарий.
– Ты свои, я смотрю, уже залил с утра, – огрызнулась сестра.
– Платье с выпускного чё-то уже маловато, не? – ловко парировал Хью.
В этот момент порыв ветра, качнув незакрытую дверь, ворвался в гостиную, прошёл волной уличной пыли по полу и, оторвав ком погрязневшей пены, влепил его деду прямо в лицо. Старик замахал руками и, прокашлявшись, злобно затарахтел:
– Так, ну-ка завернули трещотки! Голова от вас разболелась! Микки! Ну-ка проводи меня наверх.
– Хорошо, деда.
И как он услышал?
– Крысёныш, – прошипел Хью, когда Микки с дедом встали на платформу у лестницы и мотор подъёмника загудел. – Ты как догадалась, что старый нам чего-то оставит?
– А зачем ещё нас приглашать? – Каролина брезгливо сдула с ладоней остатки пылевых гранул. – Ты его сколько не видел?
– Лет пять. Может, семь. Он меня тогда хорошо послал, щас уже так не может. Размяк дед…
– Он и родителей, и нас всю жизнь ненавидел, – холодно произнесла сестра. – Хочет покаяться перед смертью. Совесть очистить.
– Что, думаешь, старый в рай захотел? Он бога не признаёт, только демонов, – усмехнулся Хью, подумав, что, наверно, не прошло ни дня, чтобы дед их не упоминал.
– Говорят, перед смертью все начинают верить. Меня беспокоит Крыс.
– Да он совсем долбанутый, дед ему ничего не оставит, – Хью покрутил у виска и махнул рукой. – Дом поделим пополам, я открою тут бар, потом выкуплю у тебя половину. Хочешь, вместе откроемся? Ты прикинь…
– Какой же ты… – Каролина стиснула челюсть, запнувшись. – Слепой. Ты не видишь, как он деда обхаживает?
– Да у меня всё схвачено. Что на счёт бара, сестрёнка?
– Хер тебе, а не бар, Хьюго. У меня два кредита висят, долги за машину, за детей, за квартиру. Меня заело быть всем должной, – отрезала она. – Продаём дом, делимся – и разлёт.
Лицо Каролины было безжалостным: поджатые губы, сведённые брови, жестокий, заострённый тёмной подводкой прищур.
– Да ты понимаешь… – Хью схватил сестру за предплечье, выдерживая бездушный взгляд. – Понимаешь, что с живым кредитом я могу сорваться?
– Отпусти, больно.
Выдернув руку из цепкого хвата Хьюго, Кэр отступила. На секунду ей стало невыносимо жаль брата, но она напряглась, чтобы не подать вида.
Даже в техучилище он намного лучше следил за собой. По крайней мере, ему удавалось создать образ крутой мужской неопрятности: расстёгнутая рубашка, небритость, всклокоченный блонд волос – всё это отлично работало, у Хьюго никогда не было меньше двух девок одновременно. Но в соревновании за его душу игромания и алкоголизм победили госпожу похоть, и с каждым годом Кэр встречала всё более мешковатое, рыхлое, покачивающееся создание, зацикленное только на том, чтоб одолжить кредитов.
– С чего ты взял, что он нам всё оставит? А если крысёнышу? – Кэр решила перевести стрелки. – Пока мы тут с тобой срёмся, он его там обхаживает! Умнее надо быть!
Хьюго смотрел вопросительно.
– Что мешало деду просто написать завещание, если бы он хотел? Он не просто так нас позвал. Полируешь?
– Не совсем, подсвети момент.
– Он хочет посмотреть, кто из нас больше заслуживает. Типа выбрать достойного. У него же на теме дома всегда клапан слетает, вспомни, – Кэр даже удивилась собственному прозрению. – Конечно! Это же для него святая хрень, так и есть.
– И что ты предлагаешь?
Кэр улыбнулась. Наконец дикий обезьян стал покладистым.
– Во-первых, давай действовать вместе. Договоримся, что при раскладе в пользу кого-то из нас делим кредиты. Так мы уже выигрываем два к трём.
Хьюго кивнул.
– Во-вторых, покажем ему, что от нас больше толка. Чем он обычно не доволен?
– Да всем…
– Точно, еда! – Кэр осенило. – Приготовим что-нибудь домашнее, не с доставки, приберёмся тут. Он оценит старания – и дом наш!
Хьюго радостно хлопнул единственной рукой по кухонной стойке и закачал головой под несуществующий ритм:
  
– Пойду окна открою!
– Я на готовке.
В холодильнике Кэр обнаружила полкувшина ноотропного раствора, кирпич животного жира и несколько банок консервированного пайка тридцатилетней давности. Пришлось заказывать доставку продуктов к двери.