Красивый. Грешный. Безжалостный (СИ)

  
Красивый. Грешный. Безжалостный
   
Глава 1. Метка
 
Туалет нашего института никогда не был местом, куда хотелось заходить по собственной воле. Плитка треснула, швы потемнели, зеркала были исцарапаны и заляпаны чем‑то, о чём лучше не знать. Лампочка под потолком мигала, будто тоже устала от всего этого студенческого безумия.
  
Я цеплялась пальцами за край раковины так, что побелели костяшки. Вода лилась тонкой струйкой, стучала по фарфору и забивала всё остальное звуком, но не могла заглушить главное. Глухой, пульсирующий жар под кожей на запястье.
В сотый раз закатав рукав тонкой кофты, я посмотрела на руку.
— Чёрт… чёрт… чёрт…
Роза смотрела на меня в ответ. Большая, наглая, слишком живая, чтобы быть просто картинкой на теле. Чёрные листья, алый бутон, будто только что окроплённый кровью. Линии шли точно по изгибу запястья, словно подстраивались под меня. С каждым ударом сердца рисунок словно дышал, и чем дольше я смотрела, тем сильнее казалось, что он вот‑вот прорвётся сквозь кожу.
Боль полоснула по запястью, как ток. Я зашипела и резко сунула руку под ледяную воду. Никакого толку. Холод только смешался с жаром, превратившись в странную, зудящую агонию.
Метка.
Татуировка из салона. Не дурное решение под подружкин смех. Метка. Настоящая. Истинная. Омегам, как водится, всё самое «приятное» доставалось сполна.
Я знала, что метки появляются болезненно. Слышала истории, видела пару раз последствия. Кто‑то лежал сутки в агонии, кто‑то выл в подушку и клялся, что найдет истинного и откусит все, что плохо растет. Но никто не предупреждал, что будет настолько больно. Если тату бить так больно, то альфы, забивающие свои тела каждый год в надежде поймать истинность, точно психи.
Хотя, если подумать… кто вообще в здравом уме сознательно лезет под иглу ради шанса? Альфы. Альфы и их вечная одержимость контролем и собственным величием.
Клановые, городские, дворовые и даже те, что живут за высокими стенами отделяющими нас друг от друга. У всех одна логика: набью рисунок, а вдруг где‑то там, за тридевять земель, у моего истинной вспыхнет такая же метка, и всё, судьба, фанфары, хэппи‑энд и потомство.
Люди тоже иногда били татуировки, но у них это во многом было просто пристрастие, мода, способ казаться ближе к системе, к тем же альфам и омегам. У нас же это было чем‑то другим. Для альф и омег тату становились приманкой. Символом. Путеводной звездой в попытке найти свою половину.
Поэтому почти все альфы и некоторые омеги били первые тату на видных местах — предплечья, ключицы, шея, чтобы в случае удачи сразу увидеть свою пару. Чтобы, если где‑то там, в другом конце города или мира, у их истинного загорается метка, тот почувствовал это вместе с ними. Прожил этот момент. Были форумы даже, где проводились поиски. А бы государственный институт который фиксировал метки и помогал искать пары. Несмотря на всю неприязнь людей к нам, мы были полноценными членами общества.Ага… как же..
Только большинство выбирали что‑то маленькое. Скромное. Надпись. Символ. Миниатюрный рисунок, чтобы, если судьба решит проигнорировать все их попытки, не пришлось жить с гигантским напоминанием о том, как ты сам себя обманул.
А мой… кто бы он ни был… определённо отбитый псих.
Роза занимала почти всю внутреннюю сторону запястья, расползаясь веточками к кисти. Не нежный цветочек, не что‑то милое. В этой красоте было что‑то хищное, зловещее. Как красивое оружие. Блестящее, завораживающее, но всё равно мрачное.
— Я вообще рассчитывала встретить истинного примерно никогда… — пробормотала я себе под нос.
И это была правда. С моим статусом непробуждённой омеги и репутацией «не такой» ещё в школе, шанс встретить своего настоящего альфу казался чем‑то вроде плохой шутки богов. В детстве меня считали бракованной: омега, у которой долго не было полноценного Пробуждения, да ещё и с лишним весом, — звучит как диагноз.
Полненькая, запыхавшаяся, с вечным румянцем и плечами, которые так и просили чужих шуточек. Потом, когда я решилась вопреки врачам сесть на диету я сгорела за пару месяцев. Вес ушёл, тело переформатировалось, гормоны стали моими личными палачами. Но воспоминания о «дирижабле» никуда не делись. И у окружающих тоже.
Метку я ожидала увидеть разве что в сорок, случайно, после нервного срыва и пары затяжных депрессий. Но никак не сейчас. Не в разгар учёбы, не перед зачётами и дипломом. И перед чертовой проверкой института где все фиксируют… И расскажут родителям.
— Юна! — голос за дверью был, как удар по нервам. — Ты блин ещё долго копошиться будешь?! Там Лина рвёт и мечет! Мы опаздываем на проверку и ждём только тебя!
Я дёрнулась от крика, вода плеснула с раковины на пол. Боль в запястье тут же усилилась, словно нервная система решила.
А давай ещё разочек куснем её за больную руку?
— Иду я! — выкрикнула я, перекрикивая шум воды, и зло дёрнула кран.
Струйка оборвалась, зеркало показало моё лицо без защитного слоя мельтешащих бликов. Бледная кожа, глаза чуть расширены, губы покусаны. Если бы я увидела такое лицо у одногруппницы, решила бы, что она идёт сдавать последний экзамен своей жизни, а не получила метку о которой многие мечтают всю жизнь.
Я глубоко вдохнула и выдохнула. Ещё раз. И ещё. Метка никуда не делась.Ну почему черт меня подери она никуда не делась?Жар никуда не ушёл. Значит, это не глюк мозга, не сон, не последствия энергетика.
Это реально.
Я опустила рукав, пряча розу. Тонкая ткань кофты почти не скрывала её очертания для меня самой, но со стороны, надеюсь, было просто пятно, не больше. Рука дрожала, но я заставила себя выпрямиться.
Дверь туалета скрипнула, когда я толкнула её плечом.
В коридоре меня уже ждала Кисе . Мой личный громоотвод и источник замечаний обо мне же. Моя лучшая подруга. Она опиралась на стену, скрестив руки на груди, её идеально уложенные волосы блестели в тусклом свете. Чёрная юбка, белая блузка, лёгкий аромат дорогих духов. Как рекламный плакат «идеальная омега».
— Юна, ну ты чего застряла? — она подалась вперёд, сузив глаза. — Тебя что, туалетный джин за зад ухватил и пригрозил откусить последние остатки былого величия, что ты там так долго копалась?
Я поморщилась. Вот за это я её и… любила? Кисе не могла пройти мимо темы моего веса. Никогда. Для неё я навсегда осталась пухлой Юной с первого курса, хоть сейчас я уже давно не была похожа на дирижабль.
— Кис, давай не сейчас, — выдохнула я, нервно дёрнув рукав выше, будто так можно спрятать не только розу, но и проблему в целом.
Она приподняла бровь, но промолчала. На секунду её взгляд скользнул по моей руке, и сердце у меня ухнуло вниз. Но Кисе лишь фыркнула, махнув рукой.
— Ладно, потом обсудим твои тайные туалетные ритуалы. Пошли, пока Лина не устроила нам массовую казнь с распятием и унижениями публично и лично.
Мы сорвались с места почти одновременно. По коридору тянуло смесью дешёвого кофе, бумаги и чужих дезодорантов. Студенты сновали туда‑сюда, кто‑то тащил целую стопку папок, кто‑то стоял прижатым к стене, отрабатывая речь перед зачётом.
Лина, староста омежьего комитета, могла устроить выговор за опоздание так, что лучше бы тебя отчислили сразу. Она была помешана на порядке и собственном «я», а тех, кто нарушал её тщательно выстроенный график, ненавидела почти физически.
Злить Лину мне не хотелось совсем.
Кисе, естественно, не разделяла моего страха.
— Кто последний, тот слепой хорёк и моет в комнате пол неделю! — выкрикнула она и смачно шлёпнула меня по ноге, отталкивая вбок.
  
— Да чтоб ты споткнулась, — выдохнула я, но всё равно побежала за ней.
Она рванула вперёд, юбка мелькнула в поле зрения и почти сразу исчезла. Я слышала её смех. Звонкий, дерзкий, — а потом он резко оборвался. Я не успела даже подумать, что это странно, как всё случилось.