Спальня, в которой ты, он и я
– Эль? Как ты там? Хочешь, я к тебе поднимусь? – кричала Соня с первого этажа.
– Нет-нет, я скоро спускаюсь. Оставайся там. Здесь еще противнее, чем внизу, – кричала я ей в ответ.
– Не хочешь выйти куда-нибудь, пропустить по стаканчику? Иначе придется провести вечер, уткнувшись носом в это вонючее старье.
– Хм, пожалуй, у меня нет настроения. Но иди одна, если хочешь, – уговаривала я Соню. – Только возьми ключ, я оставила его на камине в гостиной.
Я слышала ее уверенные шаги внизу. Потом она позвала меня снова:
– Ты уверена? Не передумала? Тебе станет легче. Пойдем!
– Нет, правда… Я лучше останусь, спасибо тебе.
Я бы не отказалась подкрепиться, но в последней комнате на втором этаже я только что обнаружила настоящий клад. Не так много содержимого, все уместилось бы в коробке из-под обуви, но зато там было полно моментальных фотографий всего семейства Барле, в том числе Андре и Гортензии.
– Ладно, – протянула она, сделав вид, что смирилась с моим упрямством. – Тогда и я останусь. Не бросать же тебя здесь одну…
– Да нет, иди! – настаивала я. – Устрой себе праздник.
Я услышала сдержанный смех, потом шаги по ступеням, издающим противный скрип под ее весом, шаги по коридору, и, наконец, она появилась в двери, которую я оставила открытой настежь:
– Ты только посмотри, какой клад я там откопала.
Соня потрясла бутылкой приплюснутой круглой формы, из непрозрачного стекла, покрытой пылью и пятнами воска. В другой руке подруга держала стаканы, которые потрудилась помыть и протереть.
– Что это у тебя? – спросила я, оторвавшись от бумаг и фотографий.
– Старый арманьяк! Тебе это о чем-то говорит?
– Да ладно… – не поверила я.
Мы выпили с удовольствием. После этого она присела прямо на пол рядом со мной и взяла часть стопки для разбора.
– Что именно мы ищем?
– Что-нибудь о первом браке Дэвида.
Но, к сожалению, большинство фотографий из ее стопки, как и из моей, относилось к более раннему периоду. К тому времени, когда родители Барле, отец и мать Дэвида и Луи, сами были еще молоды, красивы, веселы, амбициозны и полны планов на будущее. Несколько фотографий сделаны на их свадьбе. Я тут же узнала платье от Скьяпарелли, в котором Гортензия выходила замуж. Еще недавно я собиралась надеть его на свою свадьбу. Как мать Дэвида в нем была хороша! Просто загляденье! Как бы его ни подгоняли под мою фигуру, на мне оно сидело не так хорошо. Правда, теперь неизвестно, придется ли мне его надеть… Я вспомнила, что так и не подписала контракт, который Арман все время подсовывал мне под нос. Да и основания для этого таяли с каждым днем прямо на глазах.
Обед в кругу семьи. Каникулы на море. Отдых всей семьей в горах. Рождество на вилле в «Рош Брюн»… Я просмотрела все, но ничего нового для себя так и не узнала. Правда, мне бросилось в глаза, что ни на одной из фотографий нет женщин рядом с братьями Барле. Даже когда они повзрослели, невестам, подружкам или любовницам не нашлось места на снимках. Ни Авроры, ни Ребекки на пожелтевших фотографиях с белой каймой и моментальных снимках «Полароида», которые слиплись в компактные кучки из-за разлагающейся эмульсии, тоже не обнаружилось.
Неожиданно снизу раздался сухой резкий стук и вслед за этим скрипучий протяжный звук старого ржавого металла. Мы обе так и подскочили на месте. Нам стало страшно. Зловещий звук повторился два раза. За окнами поднялся ветер, окружив стоящий на возвышенности дом своим тревожным дыханием. Ветер дул с моря.
– Не бойся. Это – ставни. – Соня старалась меня успокоить. – Петли при такой влажности, наверное, проржавели насквозь.
Большой глоток арманьяка. Огненная волна, прокатившаяся по пищеводу и теплом распространившаяся по всем внутренностям, помогла снять напряжение и немного расслабиться.
– Мне нужно позвонить маме, – вдруг вспомнила я и поднялась на ноги.
– Конечно, – покорно согласилась Соня, склонившись над пожелтевшими фотоснимками. – Я еще тут посижу.
Когда я спустилась вниз, то заметила через открытое окно, выходящее на море, что наступила ночь и кромешная тьма окутала виллу. Вдалеке можно было увидеть только яркий прожектор маяка Гран Жардэн, городское освещение нескольких зданий и цепочку уличных фонарей по дороге в Сен-Мало. Горизонт окрасился в черный. Мрак, завоевавший землю, заставил меня вспомнить о маме.
– Это я! – мне понадобились нечеловеческие усилия, чтобы придать своему голосу хоть немного непринужденного оптимизма.
– Добрый вечер, доченька.
Голос – как в плохие дни. Мама старается не показать, что чувствует на самом деле. Таким голосом она могла бы ввести в заблуждение весь мир, даже Лору Чаппиус, только не меня.
– Я получила в подарок огромную корзину с фруктами. Вот, буквально только что.
– Ну и как? Попробовала? Вкусно?
– Нет, нет. Ты понимаешь, я не голодна. Все эти лекарства и процедуры. Они выбивают мня из колеи…
Прирожденная сладкоежка, она отказывается от удовольствия попробовать фрукты. Это – плохой знак.
– Как ты себя чувствуешь, мама? Хочешь, я приеду?
– Нет, не надо. Оставайся там, где ты есть, дорогая.
Мы еще поговорили, но она постаралась поскорей завершить разговор. Чувствовалось, что каждое слово ей дается с трудом. Как только она повесила трубку, я набрала номер Людовика Пулэна. Это был ее лечащий врач, новоиспеченный доктор, только что закончивший обучение и поступивший на работу в клинику. Он был молод, но мама прониклась к нему симпатией. Каждый раз, когда она ложилась на плановое обследование, Людовик ухаживал за ней и назначал лечение. К нему же мама обращалась, когда испытывала приступы внезапной слабости. В этот вечер дело было плохо, очень плохо. Я это чувствовала.
– Доктор Пулэн?
– Да, – сердито ответил голос на том конце провода. – Кто его спрашивает?
– Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить в столь поздний час. Меня зовут Анабель Лоран. Мы как-то встречались с вами у моей мамы. Я – дочь Мод Лоран.
– Ах, да-да, помню, – голос стал мягче.
– Доктор, я очень беспокоюсь за маму. Я сейчас очень далеко, в провинции. Но мы только что говорили по телефону. Ей очень плохо, доктор.
– Хм… Вы хотите, чтобы я навестил ее?
Я не решалась просить об этом. Несмотря на свой юный возраст, доктор Пулэн добросовестно относился к работе и был полон сострадания к своим пациентам. Я молилась только, чтобы мама не угасала так быстро, но, в случае чего, чтобы он был рядом.
– Да, я бы хотела, если вас не затруднит…
– Я могу навестить вашу маму завтра утром, до работы. Мой кабинет расположен недалеко от ее дома.
– Завтра… – вздохнула я, не сумев скрыть огорчения.
– А вы хотите, чтобы я посмотрел ее немедленно? Прямо сейчас?
– Нет…
Но вместо этого он должен был услышать «Да!», идущее от моего сердца.
– Не беспокойтесь… Я все понял. Уже одеваюсь. Я перезвоню вам позже, после визита.
Я положила трубку как раз в тот момент, когда новый порыв ветра, более мощный, чем предыдущие, сотряс старый дом до самого основания, в ответ жалобно скрипнули поочередно ставни, двери, качнулись люстры. Никакая преграда не защищала строение со стороны моря, и порывы северного ветра со всего размаху хлестали по стенам, не давая передышки древним конструкциям.
Ожидая звонка от доктора, я не решилась подняться наверх и возобновить поиски.
– Я останусь здесь, внизу! – крикнула я, чтобы Соня не волновалась.
– О’кей, – отозвалась она.
Ни телевизора, ни радио, ни каких-нибудь журналов, пусть старых, но с картинками. Мне не оставалось ничего другого, кроме как взять в руки книжку, которую я прихватила дома из стопки, купленной в магазине «Ля Мюзардин», самую первую из списка, составленного Луи: «Тайные женщины» Ании Оз. В тот момент я была так же расположена к чтению эротической литературы, как и к купанию в ледяных волнах, чей шум слышала у подножия горы, на которой стояла вилла «Рош Брюн». В тех волнах, куда бросилась со скалы Аврора.