Побочный эффект
Потом наступает штиль. К кассе лениво тянутся счастливчики, чей рабочий день начинается в десять или не начинается вовсе. Столики постепенно заполняются влюбленными парочками или небольшими беззаботными компаниями.
Здесь неплохо. Всегда вкусно пахнет кофе, корицей и ванилью. Симпатичная обстановка, камин и по большей части приятные люди. Монотонная работа позволяет выключаться и думать о чем-то своем.
Оставив опытного бариста Игоря одного, я отправляюсь перекусить. А потом случается магия: когда я достаю из сумки стеклянный контейнер с сэндвичем, на стол выпадает визитка Эккерта. И меня тут же обжигает чувство вины.
Как она сюда попала? Разве я ее не выбросила? Воровато озираюсь – к счастью, рядом нет Мирона и Лизы. Тем не менее я словно чувствую на себе их осуждающие взгляды.
Я ведь еще в ресторане подошла к урне и… меня отвлекли. Точно. Видимо, машинально сунула в сумку.
Разумеется, Эккерту я не позвонила. У всего есть цена, а мое отчаяние пока не успело достигнуть критического значения.
Со встречи выпускников минуло два дня, и я все еще под впечатлением от ярмарки тщеславия, в которую она превратилась. Бесконечная демонстрация успеха, связей и надменности. И это, друзья мои, медики. Последнее, чего я хочу, – стать частью того мира.
Присаживаюсь за столик.
– Алена, ты скоро? – кричит Игорь. – Я, вообще-то, тоже голодный!
– Да-да, две минуты!
Я откусываю кусочек сэндвича с тунцом и, крутя в руке визитку, на мгновение представляю себя в «Эккерт-про». Как сижу в новенькой хирургичке в просторном кабинете.
У них, наверное, и катетеры дизайнерские, чтобы на фотках стильно смотрелось. Мы, обычные врачи из госки (государственная больница. – Прим. автора), привыкли работать по-простому. Я сжимаю картон, и визитка рвется.
Пульс частит.
Ординаторская.
Вспоминаю тот поворотный день…
Ранним утром я врываюсь в ординаторскую. Все как обычно. По плану обход, после обеда – операции. В голове – истории болезней. Я сильно увлечена пациентами и тороплюсь узнать, как там мои цыплятки переночевали, поэтому не сразу замечаю непривычное оживление.
Борис Сергеевич, юрист нашей больницы, беседует с заведующей Марфой Григорьевной на повышенных тонах.
Беседует и беседует, мне-то какое дело. Я нечасто пересекаюсь с юротделом, только если нужно подписать какие-то стандартные бумаги.
Но, едва снимаю пальто, Марфа Григорьевна окликает:
– Алена, подойди, пожалуйста.
– Доброе утро! Сейчас чайник поставлю. У меня тут вафельки…
– Алена Андреевна, подойди сейчас.
Я слушаюсь.
Дальше все как в кошмарном сне – тревожные голоса, тяжелые взгляды. Перепуганные глаза проходящих мимо коллег…
Сейчас смешно вспомнить, но тогда меня переполняло нетерпение – мои девочки нуждались в осмотре. Тамара Юрьевна, педагог с тридцатилетним стажем, прекрасно справилась и радовала меня анализами, словно подарками на Новый год. Мы с ней в тот день планировали выписку. Я знала, что из-за бессонницы она, как обычно, проснулась в шесть и уже три часа ждала меня.
А они – задерживали…
Я не сразу вникла в суть вопроса. Страховая, главврач в бешенстве… Что? Мои девочки были там… мои пациенты.
* * *Чуть больше трех месяцев назад
– Давайте еще раз, теперь по порядку. План операции у Ирмы Журавлевой был какой? Алена, это представитель интересов Ирмы Олеговны, так что говори свободно. Он читал историю болезни.
Не понимаю, зачем отвлекать хирурга, если все и так прочитали карту.
– Лапароскопическая цистэктомия яичника. Киста слева, жалобы – тянущие боли, нарушение цикла, подозрение на бесплодие.
Главврач хмыкает. Марфа Григорьевна произносит еще строже:
– По факту что было сделано?
Обычно мы общаемся несколько другим тоном, особенно когда делим вафли, и я тушуюсь.
Наш юрист напряженно смотрит в окно, делая вид, что его здесь нет. Зато представитель (а чуть позже я узнаю, что он из страховой) пялится на меня.
– При ревизии малого таза я выявила выраженный эндометриоз с вовлечением передней стенки мочевого пузыря. Пузырь был спаян с маткой, и это препятствовало нормальной мобилизации яичника. Очаги эндометриоза на стенке были явными, с инфильтрацией. Кроме того, пациентка жаловалась на бесплодие. В таком состоянии беременность и вынашивание стояли под вопросом. Я взвесила риски и приняла решение: рассечь спайки и удалить очаги с поверхности пузыря.
Вклинивается коллега Женя. То есть хирург Евгений Васильевич, конечно.
– Ты решила сделать частичную резекцию?
– Да, и ушила дефект. Иначе пациентку пришлось бы оперировать повторно в ближайшее время.
Борис Сергеевич возражает:
– Но в ИДС (информированное добровольное согласие. – Прим. автора), подписанном Журавлевой, указан только объем «лапароскопическая цистэктомия яичника». Резекции мочевого пузыря там нет.
Я недоуменно моргаю.
Господи, зачем он лезет в то, чего не понимает? Нашему юристу под семьдесят, он плохо видит и, иногда мне кажется, забывает, где работает. Мало кто относится к этому человеку серьезно.
Я бы задала свой вопрос вслух, если бы рядом не стоял сторонний представитель. Как бы там ни было, для чужих мы – одна команда. Особенно при главвраче.
Поэтому объясняю спокойно:
– Борис Сергеевич, я действовала по клиническим показаниям. Убрать кисту, оставив спаянный и инфильтрированный пузырь, – значит обречь пациентку на хроническую боль и риск осложнений.
Представитель уточняет:
– То есть вы подтверждаете, что экстренных показаний, угрозы жизни не было?
Я молчу.
Смотрю на заведующую.
На Женю.
На нашего юриста.
На главного – боюсь. Само его присутствие показывает, что ситуация крайне серьезна, но я по-прежнему не понимаю, в чем дело. Обычно меня благодарят за помощь, сын Тамары Юрьевны целый пакет шоколадок привез.
Хоть знак какой-то дайте.
– Алена Андреевна, возникла ли на операции угроза жизни Ирме Олеговне Журавлевой? – сухо повторяет представитель.
– Прямой угрозы жизни – нет, не возникло.
– На данный момент это все, что я хотел услышать.
* * *Под кожей растекается неприятный морозец. Когда так происходит, согреться никак не получается. Я уже пробовала: плед, свитер, теплый чай бессильны.
Это новое, незнакомое ощущение, будто мое тело меня же саму не слушается. Наверное, если бы я встретила в лесу медведя или тигра, то испытала бы такой же ужас.
– Алена! Тут тебе не хирургия, давай-ка быстрее, я тоже голоден! – опять кричит Игорь.
Подскакиваю на месте.
Он вроде неплохой парень, работает здесь почти семь лет. Игорь не обрадовался, когда владельцы кофейни взяли на работу меня вместо его знакомой, да еще и помогли с удобным графиком. Никто не любит протекцию, если, конечно, продвигают не его самого.
Мать хозяина сети кофеен дружит с моей мамой, а еще я ее оперировала. Мне нужны были деньги, пока длится разбирательство. Вообще-то, я отправила несколько резюме в разные больницы.
Еще недавно я считала себя асом из госки.
Наверное, иногда нужно упасть на дно, чтобы оттолкнуться и взлететь.
Мне ни разу не ответили.
Возможно, в моем случае это просто конец.
Я выкидываю визитку в урну, возвращаюсь за стойку. И улыбаюсь:
– Здравствуйте, хорошего дня! Какой будете кофе?
* * *Среда проходит точно так же, как до этого тянулись понедельник и вторник. Дежавю, отчаяние, ежевечерний вой в подушку, смирение и будильник на шесть утра.
Игорь просит поспешить, но, едва выйдя в зал, я тут же разворачиваюсь и несусь в подсобку. Да боже, ну как такое возможно?
Меня прокляли? Кому я умудрилась перейти дорогу? Почему что ни день, то новый круг позора?!