Море винного цвета (ЛП)
- Удивляюсь, как ты можешь столь легкомысленно говорить о моей дочери. Я к твоим всегда относился с должным уважением.
- Ты назвал их парой репоголовых швабр, когда они ещё были малютками.
- Как тебе не совестно, Джек: стыд и срам. Это были твои собственные слова, когда ты показывал их мне в Эшгроу перед нашим путешествием на Маврикий. Дьявол забери твою душу.
- Ну, возможно, так оно и было. Да, ты совершенно прав - теперь я припоминаю - ты предостерёг меня от подбрасывания их в воздух, поскольку это вредно для умственного развития. Прошу прощения. Но скажи мне, брат, неужели никто не объяснил тебе, что происходит?
- Нет, никто.
- А где ты был?
- У себя в каюте внизу, размышлял о меркурии.
- Упоительное занятие. Но сейчас его не видно, знаешь ли: он слишком близко к солнцу. И, честно говоря, он не особо зрелищен и не слишком полезен для навигации, хотя и очарователен с чисто астрономической точки зрения.
- Я имел в виду mercurius, или ртуть - химический элемент, металл. В чистом виде она совершенно нейтральна; можно проглотить полпинты без вреда для себя. Что же касается её соединений, то они иногда бывают безвредны - что бы вы, дородные мужчины, делали без синей пилюли? - а иногда, особенно в неопытных руках, могут быть смертельны даже в невообразимо малых дозах.
- То есть что происходит - ты не знаешь?
- Брат, каким же ты иногда можешь быть нудным. Я слышал крики: «Весёлый Роджер, весёлый Роджер - мы натянем их на роджер». Но кстати, Джек, расскажи мне, что такое «роджер». Я часто слышал это слово на борту, но не постиг его чёткого морского значения.
- О, это не морской термин. Оно больше в ходу на берегу, чем у нас - это грубое жаргонное обозначение органа для спаривания.
Стивен задумался на мгновение, а затем сказал:
- Выходит, «роджер» в одной компании с «содомитом» и ещё более грубым словом; и все они имеют оттенок пренебрежения и презрения, как при обращении к врагу, и это как будто представляет в необычном свете подспудные эмоции любовника. Завоевание, насилие, подчинение; интересно, есть ли у женщин собственный язык подобного рода?
Джек заметил:
- В некоторых местах на западе Англии баранов называют «роджерами», так же как кошек «кисками»; потому что этим они исполняют своё назначение. Хотя что было первым - слово или дело, курица или яйцо - я недостаточно учён, чтобы сказать наверняка.
- А это не могла быть сова?
- Никогда в жизни, бедный мой Стивен. Кто-нибудь слышал о сове, несущей золотые яйца? Но позволь рассказать тебе, почему мы так гоним в ночь, которая обещает быть крайне ненастной. В команде китобоя оказался англичанин по имени Шелтон, он служил матросом на «Эвриале», когда им командовал Хинидж Дандас; он рассказал нам о французском четырёхмачтовом судне, оснащённом как военный корабль. Оно называется «Аластор» и нападает на всех, кого может одолеть, независимо от национальной принадлежности; настоящий пират под чёрным флагом, Весёлым Роджером, что означает «стой и сдавайся, а то убьём всех мужчин и мальчиков на борту. Мы пощады сами не просим и другим не даём». Мы проверили рассказ Шелтона, просмотрели все отметки на карте китобоя от выхода из Кальяо до вчерашнего заката и знаем, где должен быть «Аластор». Он собирается вернуться к побережью и ждать у островов Чинча ливерпульское судно, которое сейчас стоит в доке в Кальяо, готовясь к плаванию домой. О, слышишь?
В световом люке над их головами полыхнули три необычайно яркие вспышки; гром прогремел и раскатился на высоте топа мачты; а потом всё заглушил шум невероятно сильного дождя - не совсем грохот, но настолько громкий, что Джеку пришлось перегнуться через стол и повысить свой мощный голос, дабы сказать Стивену, что тот теперь может «обтирать своих пациентов, да, и мыть их вместе с одеждой - воды хватит на всю команду - за первые десять минут смоется вся грязь, а потом они сдёрнут парусиновые чехлы и наполнят шлюпки и бочонки».
Дождь не особо подействовал на зыбь, накатывающую с северо-запада, но сгладил поверхность моря подобно жиру, так что она больше не издавала звуков; громкий голос дождя доносился до самого лазарета, и Стивену во время вечернего обхода пришлось ещё раз воскликнуть:
- Я удивлён, что вижу вас здесь, мистер Мартин: вы едва держитесь на ногах и должны немедленно вернуться в постель.
Тот и впрямь едва держался на ногах. Глаза глубоко запали, а губы были едва различимы на пергаментном лице; и хотя он сказал: «Это было всего лишь временное недомогание, как я и говорил; всё уже прошло», - ему пришлось схватиться за медицинский ящик, чтобы удержаться в вертикальном положении.
- Чепуха, - отрезал Стивен. - Вы должны немедленно вернуться в постель. Это приказ, мой дорогой сэр. Падин, проводи мистера Мартина до каюты, хорошо?
Закончив работу, Стивен поднялся по трапу и вошёл в кают-компанию; походка его не была моряцкой - своей неуверенностью она напоминала движения краба - но ни один сухопутный не смог бы повторить этот путь, не обращая внимания на качку, когда судно мчится под марселями при штормовом ветре в три румба от раковины, а его корма поднимается всё выше и выше с каждой следующей волной; и ни один сухопутный не стал бы стоять, почти не замечая качки, в помещении, которое считалось жилищем его сотрапезников.
Это была длинная тёмная комната, похожая на коридор, около восемнадцати футов шириной и двадцати восьми длиной; посередине её почти на всю длину тянулся стол, а в узкое пространство по обе стороны от него выходили двери офицерских кают - открывавшиеся наружу, ибо в противном случае они непременно придавили бы того, кто внутри. В настоящее время в кают-компании не было никого, кроме матроса, который наводил блеск на стол и основание бизань-мачты, величественно возвышавшейся посередине, а в самой дальней конуре по левому борту храпел Уилкинс, только что сменившийся с вахты; однако в четыре склянки стол заполнится людьми, нетерпеливо ждущими ужина. Вероятно, пригласят Дютура, и он, конечно, будет болтать; бывшие заложники почти всегда создают много шума; это неподходящее место для больного. Стивен вошёл в каюту Мартина и сел у его койки. Поскольку Мартин был отстранён приказом, их отношения теперь стали отношениями между врачом и пациентом, причём неограниченная власть врача опиралась на Свод законов военного времени. В любом случае, определённый рубеж был перейдён, и в настоящее время Стивен более не колебался по поводу того, как вести себя в этом случае - как если бы, например, Мартин внезапно сошёл с ума, и его пришлось бы изолировать.
Мартин теперь дышал легко и, казалось, погрузился в глубокий, почти коматозный сон; но его пульс чрезвычайно беспокоил Стивена. Вскоре, покачав головой, он вышел из каюты и у подножия трапа увидел промокшего до нитки молодого Уэделла, спускающегося вниз.
- Будьте добры, мистер Уэделл, - заговорил он. - Капитан на палубе?
- Да, сэр. Он на форкастеле, смотрит вперёд.
Стивен схватился было за перила, но Уэделл воскликнул:
- Мне передать ему сообщение, сэр? Я уже и так мокрый как кит.
- Это будет очень любезно. Пожалуйста, передайте ему, с моими наилучшими пожеланиями, что мистер Мартин далеко не здоров, и я хотел бы перевести его в мичманскую берлогу левого борта; и что я буду признателен, если мне пришлют двух сильных и сообразительных матросов.
Эти матросы, Бонден и здоровенный баковый, который мог бы сойти за его старшего брата, быстро и по-моряцки оценили обстановку и со словами «За изголовье, приятель, а теперь осторожненько», вытащили койку с Мартином и, мягко ступая босыми ногами, рысью перенесли её в пустое помещение по левому борту, где Падин очистил палубу и повесил фонарь. Они придерживались мнения, что «докторов помощник пьян, что та свинья» - и действительно, полное расслабление, безразличие и ставшее хриплым дыхание создавали подобную видимость.
Однако это было не так. Натаниэль Мартин лёг одетым, и теперь, когда Стивен и Падин раздели его, обмякшего и почти лишённого чувств, то увидели, что его тело покрыто множеством язв, в том числе совсем свежих.