Море винного цвета (ЛП)

- Мне не нравится состояние твоего глаза и ноги, - продолжил Стивен. - Что до раны на голове, она хоть и выглядит страшно, но вряд ли опасна. Осмелюсь предположить, что на протяжении нескольких недель она будет болеть, и волосы у тебя поседеют на дюйм-другой по обеим сторонам, но не думаю, что следует бояться каких-либо осложнений.
- Из-за неё я до сих пор временами плохо соображаю и раздражаюсь, - сказал Джек, а затем немного наигранно, как свойственно всем, кто намеренно меняет тему, продолжил:
  
- Стивен, если объявится Сэм, хотя это, конечно, маловероятно - с чего бы ему, да и в Перу ли он сейчас вообще? Но если вдруг он объявится, передай ему мой сердечный привет и скажи, что я собираюсь прибыть на «Франклине», и мы будем очень рады, если он отобедает с нами. И в этом случае, я имею в виду, если вы встретитесь, в чём я сомневаюсь - пожалуйста, спроси его, что нам делать с чёрными, которых мы захватили на «Аласторе». Они ни в коей мере не моряки и по сути совершенно бесполезны для нас. Но они были рабами, а Перу рабовладельческая страна, поэтому я не хотел бы просто высадить их на берег, где их, вероятно, схватят и продадут. Подобная возможность мне особенно претит оттого, что сейчас, оказавшись на английском судне, они, насколько я понимаю, стали свободными людьми. Не знаю, насколько это согласуется с обычаями работорговли, но я трактую закон именно так.
- Ты несомненно прав: подобный случай был в Неаполе, где несколько рабов пробрались на борт военного корабля и завернулись в корабельный флаг. Их не выдали. В любом случае, наше правительство отменило продажу людей в седьмом году. Конечно, закон могут нарушать: работорговцы до сих пор бороздят моря. Но теперь это незаконно, потому что власти официально запретили эту мерзкую торговлю.
- Что, правда? Я и не знал. А где мы были в седьмом году? 
Он какое-то время поразмышлял об этом, вспоминая одно плавание за другим, а затем сказал:
- Кстати, я отсылаю французов, которые предпочли не оставаться с нами и недостаточно сведущи в морском деле, чтобы быть нам полезными - как ты помнишь, я обещал расплатиться с ними в Кальяо - и сейчас мне пришло в голову, что здесь на «Франклине» был один, который служил помощником аптекаря в Новом Орлеане. Он хочет остаться, и, возможно, будет тебе полезен, поскольку ты теперь без помощника. Мартин вроде бы считал его вполне толковым.
- Тогда тебе определённо следует оставить его при себе, - заметил Стивен.
- Нет, - решительно возразил Джек. - Обо мне всегда заботился Киллик, следуя твоим предписаниям, ещё с мирного времени. Того парня зовут Фабьен. Я пришлю его. 
Стивен знал, что спорить бесполезно, поэтому промолчал, а Джек повторил: 
- Буду отправлять на берег всех, кто захочет уйти.
- Но ты же не собираешься отпускать Дютура? - воскликнул Стивен.
- Признаться, я думал об этом, - ответил Джек. - Он прислал мне короткую учтивую записку с просьбой разрешить ему откланяться, благодарностью за нашу доброту и обязательством никогда впредь не поступать на военную службу.
- С моей точки зрения, это будет нецелесообразно, - сказал Стивен.
Джек внимательно посмотрел на него и, осознав, что дело касается разведки, кивнул. 
- По остальным у тебя есть какие-то возражения? - поинтересовался он. – Адамс покажет тебе весь список.
- Ни единого, друг мой, - ответил Стивен и взглянул в сторону открывающейся двери.
- С вашего позволения, сэр, - доложил Рид. - Капитан Пуллингс передаёт свои наилучшие пожелания, и шлюпка у борта.
- Доктор сейчас к вам присоединится, - ответил капитан Обри.
- Через пять минут, - уточнил Мэтьюрин. Он приподнял повязку на глазу Джека, а потом осмотрел рану от пики. - Ты должен поклясться мне жизнью Софи, что готов терпеть, пока Киллик будет обрабатывать обе раны всеми необходимыми растворами и мазями трижды в день - перед завтраком, обедом и отходом ко сну; он получил от меня чёткие указания. Клянись.
- Клянусь, - произнёс Джек, подняв правую руку. - Он станет совершенно невыносимым, как обычно. И Стивен, передай Мартину мою личную благодарность. Он поступил очень благородно, попытавшись подняться на палубу для участия в похоронах, хотя и сам выглядел как мертвец: худой, посеревший, измождённый. Он едва держался на ногах.
- Дело не только в слабости: он полностью утратил чувство равновесия, и не думаю, что когда-либо сможет его восстановить. Ему следует уйти с флота.
- Да, ты говорил. Оставить флот… ох, бедняга, бедняга. Но я вполне понимаю, ему совершенно точно надо отправиться домой. Ладно, брат, тебя давным-давно ждёт шлюпка. Тебе станет намного лучше, когда ты побудешь какое-то время один. Боюсь, в последние несколько дней я был невыносим, как непроспавшийся медведь.
- Нет, ничуть, как раз наоборот.
- Что касается Дютура - Адамс ответит ему, что, к сожалению, его просьбу удовлетворить нельзя, и ему придётся остаться на борту «Франклина». Со всеми необходимыми любезностями, конечно, ну и добавит что-нибудь вежливое по поводу размещения. И, Стивен, ещё кое-что, последнее. Ты имеешь представление о том, на какой срок твои дела задержат тебя на берегу? Прости, если мой вопрос неуместен.
- Если они не закончатся в течение месяца, то не закончатся вообще никогда, - ответил доктор. - Но я буду оставлять сообщения на корабле. А теперь с Богом.
Корабли должны были разойтись на закате - во-первых, потому что капитан Обри хотел обстоятельно поговорить с остальными капитанами и перераспределить команды, а во-вторых, чтобы ввести в заблуждение судно на западной стороне горизонта, которое могло оказаться возможной добычей. Джек хотел создать у людей с этого судна впечатление, что их караван неспешно следует курсом ост-тень-зюйд, регулярно становясь борт к борту, чтобы мирно поболтать, и направляется прямиком в Кальяо; он не собирался подавать сигнал отделиться от остальных до тех пор, пока брам-стеньги незнакомца не окажутся вне видимости даже с грот-брам-салинга.
Впрочем, задолго до этого доктору Мэтьюрину пришлось вернуться к своим обязанностям в качестве корабельного хирурга на фрегате. Вновь оказавшись на борту «Сюрприза», он какое-то время постоял у гакаборта, глядя на вереницу судов позади: «Аластор» с маленьким экипажем, но с целыми мачтами и такелажем и почти дочиста отмытый; китобой, практически в таком же состоянии; и, наконец, «Франклин», чей повреждённый бушприт восстановили, использовав запасное рангоутное дерево с четырёхмачтовика, так что теперь он нёс прекрасный набор парусов; подобный хвост нередко тянулся за «Сюрпризом», этим морским хищником, по пути в разные порты мира. 
- Прошу прощения, сэр, - раздался голос Сары прямо у него за спиной. - Падин спрашивает, вы вообще долго ещё будете?
Через мгновение она подёргала его за сюртук и спросила погромче: 
- Прошу прощения, сэр, Падин говорит, не будете ли вы так любезны Бога ради?
- Я тут, дитя, - ответил Стивен, возвращаясь к действительности. - Мне показалось, что я слышал рык морского льва. 
Он спустился в лазарет, где по-прежнему пахло довольно мерзко, несмотря на двойные виндзейли, хотя народу там было уже не так много, как в первые несколько дней после сражения, когда ступить было некуда, потому что пациенты лежали по всему орлопу. Падин, исполнявший обязанности санитара, был самым добрым и кротким существом из всех уроженцев провинции Манстер [23], и со временем его человечность не притупилась; сейчас он причитал над каким-то несчастным с «Аластора», который упал с койки и теперь лежал на своей раздробленной руке, придавленный неподвижным соседом, и сопротивлялся всем попыткам помочь, остервенело цепляясь за рым-болт. Он действительно был не в себе, и не только по причине ужасного исхода сражения и ещё более мрачного будущего, но и из-за лихорадки, лишившей его остатков разума. Но то, чего не смогли достичь доброта и огромная, но осторожная сила Падина, а также уговоры девочек, сделала холодная властность доктора, и после того, как несчастного водрузили обратно на койку и привязали к ней, сменив повязки на его безнадёжной ране, Стивен начал свой продолжительный и изнурительный обход. Выживших с «Аластора» было мало, и трое из них уже умерли от полученных ран; а большинство остальных клялись, что были пленниками, и очевидно, не принимали участия в схватке, потому что их нашли безоружными в клюз-баке и форпике.