Тайна мистера Сильвестра
– Вы сейчас упомянули о музыке, – обратился он к Пооле. – А какую музыку вы любите? Было ли бы вам приятно послушать такую музыку, о которой говорила вам тетушка?
– О да, я ничего не могу представить себе величественнее, чем сидеть в церкви и слушать звуки органа, выражающие то душевное состояние, которое вы старались выразить словами и не могли. Я отдала бы целую неделю моей жизни в горах, как она мне ни мила, за один такой час.
Сильвестер улыбнулся.
– Цена дорогая за такое простое удовольствие, а устроить это легко, – сказал он таким дружелюбным тоном, что мисс Белинда удостоверилась вполне, что пренебрежение к родным ее племянницы происходило не по вине ее мужа.
Сильвестер видел, какое произвел впечатление, и поспешил укрепить его, чувствуя, что добрым мнением мисс Белинды следует дорожить всякому.
– Я гулял в этих горах, когда был совсем маленьким, – сказал он, – и знаю, что значит желать неизвестного нам, наслаждаясь настоящим. Вы услышите орган, дитя мое.
– Я услышу орган? Что это значит? О! Что это значит? – спросила Поола, обернувшись к тетке с надеждой, сиявшей на лице.
– Ты должна спросить мистера Сильвестера, – ответила мисс Белинда.
А он с улыбкой сказал краснеющей девушке, что он читал, будто смертные вступают в волшебную страну, закрыв глаза; она поняла, что он хотел этим сказать, и промолчала, а он перевел разговор на другие темы.
Как мог он ей объяснить, какие чувства вызвала в нем ее юная, величественная красота. Он хотел, чтобы она стала его дочерью, чтобы заняла место ребенка, умершего на его руках три года тому назад. Но это значило так же, что у Уоны прибавится забот, а она забот не любила, поэтому он промолчал.
X. Запертая дверь
– Вы сознаете, что ваша племянница одарена не только талантами, но и редкой красотой? – спросил Сильвестер мисс Белинду, когда они остались вдвоем, перед его отъездом.
– Нет, то есть, конечно, – торопливо поправилась она, – я знала, что она очень хороша, лучше всех ее подруг, но не думала, чтобы ее можно было назвать красавицей, особенно человеку, привыкшему к нью-йоркскому обществу.
– Я не знаю в Нью-Йорке ни одной женщины, которая могла бы похвалиться такой великолепной внешностью. Такие лица редко встречаются даже на картинах, мисс Белинда. Скажите, а мистрис Ферчайлд была красивой женщиной?
– Она была моей сестрой, любимой сестрой, но не лучше других членов нашей семьи. Поола наследовала свою красоту от отца. Я считаю, что ее главное очарование происходит от ее чистой натуры и бескорыстных сердечных побуждений.
– Я тоже так думаю, – ответил Сильвестер спокойно.
Потом вдруг, переменив тон, так как чувствовал необходимость сказать что-нибудь, определенное этой женщине относительно своих намерений, он заметил:
– Ее необыкновенные таланты и очевидная склонность к наукам, как вы заметили, не могут быть удовлетворены в таком маленьком городе, хотя ваши благоразумные попечения принесли много пользы. Я предоставлю Пооле возможность усовершенствовать свои дарования, но, когда и как – пока я сказать не могу, прежде я должен обсудить это с моей женой.
– Вы очень добры, сэр, – возразила мисс Белинда. – Я не сомневаюсь в доброжелательности ваших намерений, и девочка будет готова к перемене своего положения.
– А будет ли девочка так добра, – воскликнул Сильвестер с улыбкой, когда Поола вошла в комнату, – чтобы проводить меня?
– Разумеется, – ответила тетка, прежде чем Поола успела заговорить, – мы обязаны оказать вам это внимание.
Таким образом, когда Сильвестер возвращался назад, возле него шел добрый гений, охранявший его от тяжелых воспоминаний.
– Что передать от вас угрюмым городским улицам, когда я вернусь? – спросил он, торопливо идя с Поолой по дороге, покрытой снегом.
– Передать от меня? О! Передайте им мой поклон, – ответила она весело.
Очевидно, Сильвестер был для нее один из тех немногих людей, присутствие которых позволяет без всякого стеснения высказывать свои мысли.
– Мне бы очень хотелось познакомиться с ними, но вряд ли они будут в состоянии соперничать в привлекательности с этими милыми дорогами, окаймленными серебристыми деревьями. Как вы считаете?
Это был первый вопрос, который она задала ему, и он не знал, что ответить. Глаза ее смотрели на него так доверчиво, он не мог решиться поколебать ее веру в его воображаемое превосходство. Но каким мыслям предавался он на шумных городских улицах, кроме своих эгоистических надежд, опасений, планов?
– Конечно, – сказал он после минутного молчания, – я понимаю, о чем вы говорите. Суетливые толпы народа на Бродвее вызывают совсем другие ощущения, чем эта уединенная дорога. Постойте, Поола, не на этом ли месте увидел я вас в тот день, когда вы показывали мне вид за рекой?
– Да, и я сидела на этом камне, а вы стояли вот тут и казались так высоки и величественны моим детским глазам. Я жалею, что небо сегодня туманно и вы не можете видеть эффект солнечного заката на этих ледяных и снежных вершинах.
– Тогда мне нечего было бы ожидать, когда я опять сюда приеду, – ответил он почти весело. – В следующий раз мы увидим солнечный закат, Поола.
Она улыбнулась, и они продолжали торопливо идти вперед.
Вдруг она остановилась.
– И в маленьких городах есть свои тайны, – сказала она, – и у нас есть своя тайна, посмотрите.
Он обернулся, следя глазами за направлением ее указательного пальца, и вздрогнул от внезапного удивления. Она указывала ему на мрачный дом с доской на фасаде, возбудивший в нем тягостное воспоминание.
– Какой уединенный дом, не правда ли? – спросила она, – не подозревая, какое страдание ему причиняет. – Здесь не живет никто, и кажется, никогда не будет жить. Видите доску, прибитую к двери?
Он заставил себя взглянуть.
– Да, – ответил он и спросил, что это значит.
– Мы точно не знаем, – ответила она. – Эту доску прибили люди, провожавшие гроб полковника Джефы. Этот дом принадлежал полковнику Джефе, – продолжала Поола, не замечая, какую тень вызвало это имя на лицо ее спутника. Он был большой оригинал и, говорят, много чего пережил; как бы то ни было, жил он очень уединенно, и на смертном одре взял со своих соседей обещание, что они вынесут его тело в эту дверь и потом запечатают ее, чтоб никто больше не входил в нее никогда. Его желание было удовлетворено, и с того дня до сих пор никто не входил сюда.
– А дом? – пролепетал Сильвестер тоном, не похожим на его обыкновенный голос. – Он, наверное, не был пуст все эти годы?
Ах! – ответила Поола, – теперь мы переходим к самой главной тайне.
Робко положив свою руку на руку Сильвестера, Поола обратила его внимание на дряхлую старуху, идущую по направлению к ним по улице.
– Вы видите эту престарелую женщину? – спросила она. – Каждый вечер в это время, зимой и летом, в любую погоду она выходит из своего дома и идет к этому заброшенному дому, отворяет ветхую калитку и по запустелому саду входит в боковую дверь дома, которую отпирает большим ключом, лежащим в ее кармане. Ровно час остается она там и потом выходит в сумерках с унынием на лице, составляющим поразительный контраст с тем выражением надежды, с которым она входит в дом. Для чего она приходит каждый день и запирается на определенное время в этом брошенном доме, никто не знает, она же об этом молчит.
Сильвестер вздрогнул и тревожно посмотрел на проходившую старушку.
– Я ее знаю, – прошептал он, – она родственница семейства, которое жило в этом доме.
– Да, говорят, ей и принадлежит этот дом, хотя она в нем не живет. Заметили, как она взглянула на меня? Она часто так смотрит, как будто желает заговорить. Но всегда проходит мимо, отворит калитку, вынет большой ключ и…
– Пойдемте, – вдруг вскричал Сильвестер, схватил Поолу за руку и потащил ее по улице. – Вы не должны иметь ничего общего с этими тайнами и загадочными старухами. Стараясь обратить в шутку этот необъяснимый порыв, он засмеялся громко, но принужденно и неестественно, так что Поола взглянула на него с удивлением.