Урановый след (СИ)

— Понимаю.
— И берёте как есть. Без проверки качества, без анализа содержания.
— Согласен.
Сенжье дочитал последнюю страницу. Отложил контракт, посмотрел на Эйтингона.
— Последний вопрос. Куда пойдёт руда?
— В Швейцарию. Через Тихий океан.
— Через Тихий океан в Швейцарию?
Эйтингон не ответил. Сенжье усмехнулся.
— Вы хороший лжец, мистер Фельдман. Но не настолько.
  
Он взял ручку.
— Мне всё равно. Вы платите, я продаю.
Три экземпляра, три подписи. Юрист заверил печатью, расписался как свидетель. Пожали руки. Рукопожатие Сенжье было крепким, ладонь холодная.
— Удачи, мистер Фельдман. Кем бы вы ни были.
У двери Эйтингон обернулся.
— Если понадобится помощь с чем-нибудь, у меня есть люди. В Лиссабоне, в Испании.
Сенжье смотрел на него молча.
— Сделка состоялась. Мы партнёры. А партнёрам помогают.
Сенжье кивнул коротко.
Вечером Эйтингон вошёл в здание Амторга через боковую дверь. Третий этаж, кабинет 314. Постучал дважды, пауза, трижды.
— Войдите.
Человек за столом был невысокий, полный, с круглым лицом. Костюм советского покроя, галстук в полоску.
— От тёти Клавдии, — сказал Эйтингон.
Человек кивнул, указал на стул. Эйтингон сел, достал из внутреннего кармана конверт. Положил на стол.
— Передать в Москву. Срочно.
Человек взял конверт, не открывая. Убрал в ящик стола.
— Что-то ещё?
— Нужен корабль. Сухогруз, нейтральный флаг. На полторы тысячи тонн. Маршрут: Нью-Йорк, Панама, Владивосток.
— Когда?
— Чем скорее, тем лучше.
Человек записал что-то в блокнот.
— Свяжусь.
Эйтингон оставил номер отеля и вышел.
  
Глава 16  
 
Прогулка 
 
16 мая 1940 года. Москва, Кремль
Утро выдалось тёплым. Сергей проснулся рано, в шестом часу, и лежал, глядя в потолок. За окном светлело. Птицы пели, много, громко. Весна.
Он встал, умылся, оделся. Китель, сапоги, всё как обычно. Завтракать не хотелось. Выпил чаю, стоя у окна. Кремль просыпался. По двору прошёл солдат с винтовкой, сменился караул у ворот. Женщина в белом переднике несла куда-то стопку полотенец.
В девятом часу он вышел из корпуса.
Охранник у двери вытянулся, козырнул. Молодой, лет двадцати, с розовыми от утреннего холода щеками.
— Вольно, — сказал Сергей.
Пошёл по дорожке вдоль Арсенала. Гравий хрустел под ногами. Воздух пах сиренью, где-то её высадили, он никак не мог найти где. Уже вторую весну ловил этот запах и не мог определить источник.
Кремль в мае был хорош. Газоны зеленели, на клумбах распустились тюльпаны, красные и жёлтые. Дворники в серых фартуках сгребали прошлогоднюю листву из-под кустов. Один поднял голову, увидел его, замер с метлой в руках. Сергей махнул ему и прошёл мимо.
Он свернул к Царь-пушке. Постоял, разглядывая чугунные ядра у лафета. Ядра декоративные, стрелять ими нельзя. И пушка никогда не стреляла. Памятник, который притворяется оружием.
Голуби ходили по брусчатке, клевали что-то между камнями. Один, сизый, с зелёным отливом на шее, подошёл к его сапогу, посмотрел снизу вверх. Ничего не получил, отошёл.
Двое военных прошли мимо, отдали честь. Он ответил, двинулся к собору.
У Успенского остановился. Белые стены, золотые купола. Солнце било в глаза, пришлось прищуриться. Собор стоял закрытым, службы не шли давно. Он как-то спросил Поскрёбышева, что внутри. Тот ответил уклончиво, музейные фонды.
Сергей обошёл собор, разглядывая стены. Старый кирпич, местами выщербленный. Окна узкие, забранные решётками.
За собором, в тени, стояли леса. Реставраторы работали на южной стене, счищали что-то с кирпичей. Один из них, пожилой, в брезентовом фартуке, спустился по лестнице, закурил. Увидел Сергея, выронил папиросу, вытянулся.
— Работайте.
Пошёл дальше. За спиной слышалось негромкое переговаривание, стук инструментов.
На скамейке у Грановитой палаты сидела женщина в белом переднике, кормила голубей хлебными крошками. Из столовой, судя по фартуку. Перерыв. Голуби толпились у её ног, толкались, хлопали крыльями. Женщина бросала крошки равномерно, никого не обделяя.
Увидела его, вскочила, прижала руки к груди. Хлеб выпал, голуби набросились.
— Сидите, сидите.
Женщина застыла. Он махнул рукой, свернул к саду.
Тропинка вела к Тайницкому. Здесь было тише, людей меньше. Старые липы смыкали кроны над дорожкой, создавая зелёный тоннель. Скамейки стояли пустые, песок на дорожках был ровный, чистый. Утренняя уборка.
Яблони цвели. Бело-розовые лепестки усыпали траву, лежали на скамейках, плавали в луже у водостока. Пахло сладко, терпко. Яблоневый цвет, медовый, густой.
Сергей сел на скамью, вытянул ноги. В кармане лежала трубка, но доставать не хотелось. Просто сидел, смотрел на деревья.
Пчела прогудела мимо, села на цветок. Покрутилась, залезла внутрь, вылезла, полетела к следующему.
Воробей спрыгнул с ветки, поскакал по дорожке. Остановился, склонил голову, разглядывая человека на скамейке. Маленький, серый, с тёмным пятном на груди. Постоял, вспорхнул, исчез в листве.
Где-то за стеной гудели машины. Москва просыпалась, торопилась по делам. Трамваи звенели, грузовики рычали. А здесь, в саду, было тихо. Только птицы, ветер в кронах, далёкий звон часов на Спасской.
Он просидел полчаса. Может, больше.
Потом встал, отряхнул китель, пошёл обратно.
На обратном пути заглянул к Потешному дворцу. Сирень росла здесь. Три куста, высоких, густых, усыпанных фиолетовыми гроздьями. Он подошёл, наклонился, вдохнул. Запах ударил в голову, сладкий, густой, почти осязаемый.
Рядом стоял садовник, подвязывал ветку.
— Хорошая сирень.
Садовник обернулся. Пожилой, с обветренным лицом и руками в земле.
— Стараемся, товарищ Сталин. В том году высадили, прижилась.
— Откуда саженцы?
— Из Ботанического. Сорт старый, ещё дореволюционный. Крупная, душистая.
Сергей сорвал одну гроздь, поднёс к лицу. Маленькие цветки, четыре лепестка на каждом.
— Спасибо, — сказал он садовнику.
У Царь-колокола столкнулся с Молотовым. Тот шёл быстро, папка под мышкой, очки сползли на нос. Галстук чуть набок, пиджак застёгнут на все пуговицы, несмотря на тепло.
— Доброе утро, Вячеслав.
Молотов остановился, поправил очки. Лицо озабоченное, под глазами тени.
— Иосиф Виссарионович. Я как раз к вам.
— Срочное?
— Телеграммы.
— Подождут полчаса.
Молотов моргнул.
— Пройдёмся, — сказал Сергей.
Они пошли вдоль стены, мимо Арсенала. Молотов молчал, поглядывал искоса. Папку прижимал к себе, как спасательный круг. Шаг у него был короткий, торопливый, приходилось подстраиваться.
— Хорошее утро.
— Да, — согласился Молотов. — Тёплое.
Шли молча. Караульный у ворот отдал честь, они прошли мимо.
— Сирень нашёл, — сказал Сергей. — У Потешного дворца.
— Я говорил.
— Говорил. А я не поверил, пошёл проверять.
Молотов позволил себе улыбку. Короткую, едва заметную.
— Доверяй, но проверяй.
— Именно.
Они обогнули угол, пошли вдоль здания Сената. Окна блестели на солнце. За одним из них, на втором этаже, кто-то стоял, смотрел во двор. Увидел их, отступил в глубину комнаты.
— Как Полина Семёновна?
Молотов чуть сбился с шага.
— Спасибо, хорошо. Работает много.
— Всё по текстильной части?
— Да. Новую фабрику запускают в Иваново. Ездит, проверяет. Станки из Америки пришли, наладка.
— Сама вызвалась?
— Сама. Говорит, на месте виднее.
— Когда вернётся?
— К двадцатому обещала.
— Передавай привет.
— Передам.
Помолчали. Впереди показался вход в корпус.
  
— Завтракал?
Молотов замялся.
— Чай пил. Утром некогда было.
— Некогда ему. Пойдём, накормлю. Заодно телеграммы посмотрим.